?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Мой сайт Previous Previous Next Next
sg_karamurza
sg_karamurza
sg_karamurza
Еще статья в "Русский журнал" на заданную тему
25 комментариев or Оставить комментарий
Comments
From: sandy_cor Date: Январь, 19, 2009 08:58 (UTC) (Ссылка)
Сергей Георгиевич, немного не в тему - вот очень интересное эссе о Сталине.

http://vlastitel.com.ru/stalin/itog/snou.html

Мысли Сноу о роли литературы в России и на Западе практически идентичны вашим.
sg_karamurza From: sg_karamurza Date: Январь, 19, 2009 10:13 (UTC) (Ссылка)

В этом адресе троянский вирус

не открывается
(Удалённый комментарий)
sg_karamurza From: sg_karamurza Date: Январь, 19, 2009 15:13 (UTC) (Ссылка)

Re: В этом адресе троянский вирус

Вы думаете, вирус в юбилее? Спасибо. Но как его стереть?
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:25 (UTC) (Ссылка)

Re: Попробую выложить по кусочкам

Для американского президента или британского премьер-министра было бы необычно, если не сказать большего, тратить время на то, что по сути было литературным обедом. Одно из множества любопытных обстоятельств, имеющих отношение к Сталину: он был куда более образован в литературном смысле, чем любой из современных ему государственных деятелей. В сравнении с ним Ллойд Джордж и Черчилль — на диво плохо начитанные люди. Как, впрочем, и Рузвельт. Черчилль в унынии старости впервые в жизни раскрыл книги Джейн Остин и Троллопа. Сталин же—а в этом плане и все следовавшие за ним советские лидеры до сегодняшнего дня—изучал классическую литературу еще школьником. Западникам трудно представить, что, общаясь с советскими политиками и учеными, они попадают в общество, лучше образованное в литературном (но не зрелищном) смысле, чем их собственное. Насколько можно судить, личные вкусы Сталина были основательны и серьезны, хотя на то, к чему он стремился в политических целях, его личные вкусы не влияли. Очевидно, терзая вопросами Леонова, Сталин мысленно представлял Достоевского силой политической. Почти двадцать лет спустя Джилас услышал, как Сталин произнес: «Великий писатель и великий реакционер. Мы потому его не издаем, что он вредно влияет на молодежь. Но—великий писатель!». (После смерти Сталина Достоевский вышел в бесчисленных изданиях, а инсценировки его произведений сделались самыми популярными пьесами на современной советской сцене.)

Театральные вкусы Сталина были еще основательней. Когда-то, еще до первой войны, он побывал на спектакле в Московском Художественном театре. Впечатление оказалось настолько сильным, что он пожелал, чтобы то же самое представление в точно такой же постановке шло вечно. Руководители театров в Москве сокрушенно признавались мне: едва кому-то из них приходило в голову слегка посетовать на засилье консерватизма во МХАТе, как чаще всего в тот же день критиковавший слышал в телефонной трубке хорошо (и всем) знакомый голос, обладатель которого интересовался: что это за чертовщину вы там предлагаете?

До сих пор выглядит несколько фантастичным, что— в дополнение к другим своим заботам и постам—Сталин возложил на себя обязанности Верховного Литературного Критика. Но он и на самом деле читал рукописи большинства известных писателей до их публикации, частью по соображениям политическим, но, очевидно, и из чистого интереса тоже. Удивительно, где он время находил? И тем не менее достоверных свидетельств—не перечесть. Сталин аккуратно вносил в рукописи исправления зеленым и красным карандашом. Шолохову (его опять-таки отечески опекал Горький) повезло, что он успел издать первые два тома «Тихого Дона», когда был совсем молодым, и тем избежать высочайшего редактирования. Но уже с «Поднятой целиной» он хлебнул лиха. Подробно об этом обо всем я никогда его не расспрашивал, поскольку знал, что то время наложило на него очень болезненный отпечаток. Шолохов был—и остается—убежденным коммунистом (хотя любой способен понять из его творчества, как трагично его восприятие жизни). Но во время коллективизации ему было невыносимо видеть, как его народ, его кровных казаков-землепашцев гонят в ссылку, а то и похуже. Шолохову было всего двадцать пять лег, но он уже успел стать известнейшим—после Горького—романистом в России. И он отправил Сталину страстное послание, убеждая его, что это все добрые люди, простые крестьяне, многие из которых настоящие коммунисты, казачья беднота. Сталин, уже знавший Шолохова (как знал он всех выдающихся писателей), прислал ответ—вежливый, ни к чему не обязывающий. Шолохов снова написал. На сей раз ответ Сталина отдавал сарказмом; Шолохов, заметил он, писатель, который ничего не понимает в политике, и было бы лучше ему не тратить время на писание писем, и засесть за новый роман. "примечание"

Еще одна, на западный взгляд, странность—короткие личные отношения политических лидеров с писателями. Горький был близок со Сталиным, Шолохов—с Хрущевым. Не уверен, но готов держать пари, что Черчилль никогда не встречался с Т.С. Элиотом, разве что на официальных церемониях.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:26 (UTC) (Ссылка)

Re:

Нам, на Западе, нелегко уяснить, что писатели—и слово письменное—в России имели куда более важное значение. И это одна из причин, по которой Сталин взял на себя роль верховного цензора: если вы считаете, что письменное слово воздействует на поведение людей, то упускать его из виду не станете. Цена нашей полной литературной свободы на Западе та, что в реальности, коль скоро доходит до дела, никто не верит, будто литература имеет какое-то значение. Русские же со времен Пушкина убеждены, что литература непосредственно сопряжена с делом, поэтому место и функция их писателей в обществе разительно отличаются от того, что выпадает на долю западных коллег. За свое место и за свое значение советским писателям приходится расплачиваться: частенько—ущемлением гражданских прав, порой—жизнью. Писатель у них—это глас народа до такой степени, какую мы чаще всего абсолютно не способны ни постичь, ни оценить.

В царской России, где не существовало никаких иных легальных средств оппозиции, многие писатели возложили ее функции на себя, сделались средством протеста. Белинский, Чернышевский, Толстой, Горький—все они занялись делом, которое в нашем обществе творилось бы политиками.

У Сталина, как я уже говорил, были глубокие познания в русской литературе и русской литературной истории; разумеется, и в грузинской тоже. Его первое произведение—кстати, как ни странно, стихи—было опубликовано на грузинском языке. Он куда глубже, чем любой западник, постиг роль писателей XIX века как неофициальной оппозиции. Подозреваю, он чувствовал, как никто на Западе чувствовать не способен, волшебную силу художественной литературы. В бите за власть ему приходилось стеречь, использовать или сокрушать иные силы. Стоило же ему власть обрести, как и эта оказалась в ряду множества сил, за которыми стал нужен пригляд,—от нее не должна была исходить угроза ни ему самому, ни его режиму.

Что ж, как можно бы предположить, отношение Леонова к Сталину—фаталистическое, рефлективное, историческое—совершенно не свойственно другим советским писателям. Большинство из них, особенно молодые, вовсе не признают за Сталиным никаких заслуг. Хотя я хорошо помню случай, имевший место год или два спустя после нашей беседы с Леоновым. Мы возвращались па машине в Москву с человеком, которого я хорошо знал: «солдат революции», юношей сражавшийся в гражданскую войну. Была поздняя летняя ночь. На горизонте над высотной башней университета виднелась красная звезда. Университетский город на Ленинских (когда-то Воробьевых) Горах выстроил Сталин. Мой спутник сказал: «Я знаю, вам это здание не нравится. Понимаю, ничего прекрасного в нем нет. Но стоит мне его увидеть, как я про себя думаю: черт побери, старый дьявол и тут преуспел!».

3
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:28 (UTC) (Ссылка)

Re:

Когда его исключили из семинарии, ему не было и двадцати лет. Краткое романтическое увлечение грузинским национализмом осталось в далеком прошлом, он стал профессиональным революционером. Правда, на Великороссию он смотрел глазами не только бедняка, но и нацмена, почти так же, как молодец валлиец Ллойд Джордж смотрел на Англию. Грузинский был родным языком Сталина, его настоящая фамилия—Джугашвили. Однако в присущей ему жесткой и трезвой манере он отринул такого рода романтизм; позже он слился с Великороссией полнее, чем Ллойд Джордж когда бы то ни было—с Англией. Националистические движения—удел детей. Уделом Сталина была подлинная революция, ставшая его профессией, его ремеслом. В царской России лишь единственный раз он на законном основании получил работу, довольно несообразную—служащего Тифлисской обсерватории,—на которой продержался 18 месяцев. Другой «законной» работы у него не было—пока двадцать лет спустя он не стал одним из руководителей советского государства.

Сталин работал не просто в подполье, но в подполье подполья. В отличие от Ленина, Каменева, Зиновьева и почти всех остальных творцов большевизма, он никогда не жил за пределами России. Исключением были немногие тайные выезды. В один из таких он—к тому времени преданный сторонник—впервые встретился с Лениным. Мир этих людей, так рьяно отвергавших настоящее, так живших будущим, большинству из нас и вообразить невозможно. Фракционные разногласия, планы, бесконечные споры, штудии в Британском музее—все это у них могло бы выглядеть такой же патетикой, как и у их предшественников в XIX веке, если бы... Если бы в механизме истории что-то не щелкнуло— и планы их не осуществились. Нужны были непомерные вера и надежда, страсть, целый спектр страстей, делавших их революционерами, чтобы вести такую жизнь. Ведь даже Ленин в 1917 году—за два месяца до Февраля, за десять месяцев до Октября—говорил группе учеников в Цюрихе, что на своем веку он революцию не увидит, но они ее увидят обязательно... Тем не менее, и находясь в эмиграции в Западной Европе, и отказывая себе во всем, они—встречались, беседовали, вынашивали идеи. Жизнь Сталина, как и других остававшихся в России практиков, была куда суровее. Глубокое подполье. Имя, неизвестное даже близким соратникам (тогда его обычно звали Коба, но употреблялась и дюжина других фальшивых имен). Стачки. Распространение литературы. Налеты. Хлеб насущный кануна революции. Agents provocateurs. Тюрьмы. Побеги из тюрем. Сибирь. Он женился, и хотя жена умерла молодой, у него был сын. Только вот дома у него своего не было. Никакого.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:29 (UTC) (Ссылка)

Re:

Много лет спустя Троцкий все еще недоумевал по поводу взлета Сталина, а западные интеллектуалы, писаниями Троцкого загипнотизированные, поражались тому, как Сталин вообще мог пробиться в верхи. Троцкий был им понятен: он отвечал тому типу человека дела, стать которым стремятся интеллектуалы, особенно если они не очень осведомлены о внутренних механизмах политики. Но—Сталин?! Вопрос сей в ответе не нуждается. Правительство столкнулось лицом к лицу с гражданской войной, экономика была в руинах, среди членов правительства имелись личности приятные и незаурядные (например, Луначарский), но крайне не хватало таланта административного. Сталин был первоклассным администратором, единственным, на кого мог положиться Ленин. Его выбор оправдался: Сталин оказался мастером «закрытой» политики, особенно эффективной во внутренних кабинетах. Отсутствие каких-либо публичных дарований тут значения не имело. Правительство было загнано в тесный угол, а в тесном углу полезно иметь рядом такого человека, как Сталин. Единственный из ленинских соратников, за исключением Троцкого, он па деле соответствовал высшим назначениям.

Троцкий, очевидно, продолжал по-прежнему искренне презирать Сталина. Плохой знаток людей, Троцкий не имел чутья на опасность, этого необходимого для политика дара. Возможно, он так и не понял, даже после их открытых стычек времен гражданской войны, что этот был его соперником. Детали тех старых споров значения не имеют. Троцкий, без сомнения, был великим организатором войск. Сталин—это отметили все западные очевидцы во время гитлеровской войны—превосходно и здраво разбирался в военных вопросах. Каким-то образом правительство Ленина, брошенное один на один с разоренной страной, атакуемое не только своими врагами-соотечественниками, но и интервенционалистскими армиями Англии, Америки, Франции, Японии (чего Сталин, как и все русские его поколения и помоложе, никогда не забывал), чудовищной ценой победило в гражданской войне. Военные разногласия между Сталиным и Троцким были похоронены. В одном только они не утратили значения—указывали на предстоящую окончательную битву за власть.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:31 (UTC) (Ссылка)

Re:

Пока был жив Ленин, бросить вызов ему не мог никто. Но Сталин жаждал власти. Так же, как и все его коллеги. Не желай они ее, не жили бы такой жизнью: в этом суть политики, и не только революционной политики. Способ, которым Сталин обрел полную власть, может пополнить коллекцию политических расчетов. Тут есть все. Гигантские ставки и гигантский риск. Однако Сталина или других не понять, если думать, будто они стремились к власти ради нее самой. Такие политики бывали, но их судьба не представляет интереса, да и достигают они немногого. Политики подлинные жаждут власти и стремятся употребить ее на то или иное свершение. Таким был Даг Хаммаршельд. Большевистские вожди были людьми жестокими и безжалостными. Как и большинство людей дел и свершеннй (Хаммаршельд, игрушка в руках судьбы,—единичное исключение), они не тешили себя переживаниями, погружением в самоанализ, зато принимали как должное, что они—и только они!— смогут употребить власть на нечто путное. Сталин, совершенно очевидно, верил: обладая властью, он в силах спасти свою страну и спасти революцию. Другие были убеждены: если Сталин получит власть, то его политика погубит и то и другое, зато их политика приведет народ к спасению. Так что битвой за власть решались вопросы коренные, главные. Внешне борьба носила личностный характер, ибо велась и протекала в узком кругу, но борьба эта не сводилась всего лишь к захвату и удержанию постов либо должностей. Придавая битве за власть слишком много черт личностных, мы искажаем ее облик. Коренных проблем было несколько. Главнейшая, служившая первопричиной совокупности всех остальных, выбилась на поверхность еще до революции. Суть ее (предмет веры едва ли не всех европейских, особенно русских, социалистов, большевиков и меньшевиков в равной мере) в том, что революция, хотя и начнется, возможно, в России, не уцелеет, если не перекинется на Западную Европу. Более того, едва утвердившись в России, революция должна распространиться моментально, не через годы, а через месяцы, если не недели. В том убеждены были все коллеги Сталина, порою и сам Ленин, а больше всех—Троцкий. Сразу после взятия власти Троцкий и большинство партийных интеллектуалов (совсем как биологи времен Г. Уэллса) ожидали Второго Пришествия в любой момент. Второе Пришествие явилось бы подлинной революцией—в развитой стране с квалифицированным и организованным рабочим классом. (Тогда-то подлинная революция помогла бы, кстати, и Россию вытащить из первобытного состояния; впрочем, это соображение было лишь вторичным, попутным.) Страна, к которой были устремлены взоры Троцкого и других,—Германия. После Германии—остальные. Кое-кто из их преемников—такова уж сила веры!—находился в ожидании коммунистической революции в Германии чуть ли не до самой второй мировой войны.

Стоит вспомнить, что русские революционеры-эмигранты очень хорошо знали Германию, фактически знали ее лучше, чем свою собственную страну. Некоторые из них были на диво невежественны в том, что касалось отечества, и не возлагали на него особых надежд. А вот Германия... о, там и в самом деле можно построить революционное общество. Германия стала великим педагогом Восточной Европы (российское образование по сей день несет на себе следы тевтонского влияния), там действовал крупнейший, наиболее дисциплинированный и самый прогрессивный пролетариат в Европе. Как бы оно ни вышло в России—в Германии все пойдет хорошо и правильно.

Сталин—едва ли не в одиночку—в том сомневался. Сомневался до революции и—с еще большим сарказмом — после нее. Западную Европу так хорошо, как другие, он не знал (если сложить все его поездки туда, наберется всего несколько педель), тут в дело пошла угрюмая подозрительность. К тому же, как обычно, его реализм был приземленное и грубее, чем у других. Он лучше понимал власть, сосредоточенную в аппаратах высокоразвитого государства (позже он продемонстрирует, что может значить централизованная власть), и не верил, что германский пролетариат когда-нибудь пойдет сражаться с этой властью. Россию он знал, как не знали ее эмигранты. Иллюзий не было: Сталин понимал, насколько она отстала,—но на сей исключительный случай ему доставало веры.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:33 (UTC) (Ссылка)

Re:

С его точки зрения, России предстояло самой позаботиться о себе: спасать ее некому. Советской системе суждено либо выжить в России, либо погибнуть в ней. Стране необходимо полагаться на себя самое. Эту точку зрения он завуалированно изложил задолго до революции. Высказаться до конца откровенно ему так и не пришлось, но, несомненно, что внутренняя логика его политической жизни основывалась именно на этом. С годами Сталин все больше убеждался в том, что ни одно развитое общество не допустит революции. Централизованная государственная власть год от года делалась все более неколебимой. По-видимому, произвела на него впечатление и приспособляемость капиталистических структур. Изначальное суждение Сталина оказалось верным.

Суждение это (или точнее—это интуитивное провидение) наделяло Сталина целеустремленностью и силой. В деталях практики его политика и политика противников во многом перекрещивались. Все, даже те, кто с наибольшей надеждой оглядывались через плечо на Германию, сходились в том, что Россию предстоит отстроить. Все согласно осознавали, что индустриализацию России придется форсировать, следовательно, необходимы будут некоторое развитие и коллективизация сельского хозяйства, хотя бы для того, чтобы высвободить рабочую силу для промышленности. Многие из этих шагов диктовались самой жизнью. Выбор и принятие политических решений ограничены, естественно, куда более жесткими рамками, чем это принято думать. Даже при диктатуре многое зависит не от произвольного выбора (тем паче—прихоти), а от предопределенных факторов, вот почему какие-то процессы протекают сходным образом, независимо от того, кому выпадает их регулировать и осуществлять. Оригинальность Сталина—скорее в мере, нежели в типе. Формула «построения социализма в одной стране» жестче всех других, равным образом и концепция ускоренно-насильственной индустриализации впадала в большую крайность. Страну предстояло силой втащить в современное индустриальное государство за половину жизни поколения, иначе она отстала бы безнадежно. Что бы Сталин ни натворил, в этом он был явно прав.

Решения абсолютные не принимались им до тех пор, пока не была выиграна битва за власть. Начать с того, что почти все время, пока был жив Ленин, Сталин действовал осторожно. Тихой сапой он прибрал к рукам аппарат партии, пока другие либо не замечали, что он творил, либо считали это рутинной организационной работой, к какой он был пригоден. Сталин понимал больше. Он завладел партийной кадровой машиной, ибо осознал: тот, кто управляет кадрами, управляет львиной долей государственных структур. Назначения, продвижения, смещения, понижения—тому, на чьем столе собраны все эти личные дела, и принадлежит реальная власть. Открытия тут не было, как не было и феномена, свойственного только революционному обществу. Английские премьер-министры открыли все давным-давно вместе с английскими чиновниками государственной службы. Скрытно (и явно по-любительски) боссы Казначейства изучали личные дела своих подопечных с тех самых пор, как государственная служба сделалась профессией. Припоминаю, как-то раз в конце 40-х годов мне довелось позвонить приятелю-чиновнику (с той поры он сам стал важной персоной) по поводу назначения, которое касалось нас обоих. Я упомянул Казначейство. Голос приятеля в телефонной трубке упал до почтительного шепота: «Они знают об этом ужасно много». Что ж, Сталин знал ужасно много о подающих надежды назначенцах в коммунистической партии.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:35 (UTC) (Ссылка)

Re:

Полную власть, абсолютное и безусловное правление Советским Союзом Сталин обрел к 1929 юлу, продолжая натравливать правых против левых, тех и других—против центра, а центристов—против обоих флангов. Почти до конца, до лихорадочной попытки Бухарина навести связующие мосты с Троцким, все они продолжали недооценивать Сталина. С точки зрения личных отношений, победа Сталина до времени выглядела вполне цивилизованно Троцкого сослали. Тогда и подумать было нельзя, что кого-то убьют. Некоторые оппоненты Сталина получили приличные посты, оставались близки к правительству.

Не теряя времени, он приступил (в какой-то мере был вынужден к тому, ибо ход подобных процессов неумолим и неизбежен, тут одна из причин, почему его враги оказались столь слабы) к величайшей из всех промышленных революций. «Социализм в одной стране» должен был заработать. России в десятилетия предстояло сделать примерно то же, на что у Англии ушло 200 лет. Это означало: все шло в тяжелую промышленность, примитивного накопления капитала хватало рабочим лишь на чуть большее, чем средства пропитания. Это означало необходимо усилие, никогда ни одной страной не предпринимавшееся. Смертельный рывок!—и все же тут Сталин был совершенно прав. Даже сейчас, в 60-е годы, рядом с техникой, не уступающей самой передовой в мире, различимы следы первобытного мрака, из которого приходилось вырывать страну. Сталинский реализм был жесток и лишен иллюзий. После первых двух лет индустриализации, отвечая на мольбы попридержать движение, выдерживать которое страна больше не в силах, Сталин заявил:

«Задержать темпы—это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! (Старую Россию)... непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские папы. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все— за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно. Помните слова дореволюционного поэта: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь».

(...) Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Поныне на это никому из умеренно беспристрастных людей возразить нечего. Индустриализация сама но себе означала лишения, страдания, но не массовые ужасы. Коллективизация сельского хозяйства дала куда более горькие плоды. Осуществление грандиозной индустриализации требовало больше продуктов для городов и меньше работающих на земле. Крестьянское хозяйство для того не подходило. Нам в Англии повезло: наша аграрная революция, или система сельскохозяйственного совершенствования (куда вошли и огораживания—это темное пятно, оставшееся в исторических хрониках и народной памяти,—в конечном счете все же бывшие необходимыми), предшествовала революции промышленной, а потому в целом было легче снабжать продуктами растущее промышленное население.

В Советском Союзе оба процесса приходилось осуществлять в одни и те же месяцы, в те же самые два-три года. С чудовищными человеческими потерями. Целый класс богатых крестьян (кулаков, то есть фермеров, использовавших наемных рабочих, был стерт с лица земли Миллионы бедных крестьян, в том числе и часть шолоховских казаков, голодали и мерли от истощения. Рука не поднимается писать об этом в сдержанных и отрешенных выражениях. Сам Сталин признался Черчиллю: это было хуже (не в смысле утраченных жизней, а в смысле ответственности) войны с Гитлером, но было—неизбежно. Так ли это? Трудно не признать: некий вид коллективизации, действительно, диктовался ходом событий. Старое российское крестьянское сельское хозяйство, по западным меркам, пребывало в средневековье.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:37 (UTC) (Ссылка)

Re:

ак что провести в ней с совершеннейшим мастерством и человечностью коллективизацию было бы непросто. На деле же ее провели из рук вон плохо, хуже некуда, и современная Россия по сей день расплачивается за это.

Тогда многие преданные коммунисты впали в отчаянье. Говорят, ужасы коллективизации стали причиной самоубийства второй жены Сталина. Только не надо думать, будто Сталин, несмотря на признание Черчиллю, воспринимал эти события как личное страдание. Люди дел и свершений, даже склонные к доброте (чего у него никто не замечал), сделаны не из того теста—иначе они не стали бы людьми свершений и дел. Решения, затрагивающие тысячи или миллионы жизней, принимаются без особых эмоции или, если воспользоваться более точной технической терминологией, без аффекта. Так поступил Асквит, необычайно сердечный человек, утверждая решение о наступлении при Сомме в 1916 году, так поступал Черчилль во вторую мировую войну, так поступил Трумэн, подписывая приказ о применении атомной бомбы.

Люди дела способны (и частенько им случается) легко пустить слезу, но сна они не лишаются и волнений не испытывают. Если вы склонны к волнениям, услышал я однажды от видного государственного деятеля Англии (он сам ответствен за решения, от которых волосы на голове шевелятся), вам не стоит браться за такую работу. Столь убийственные решения принимают люди, способные, если применить еще один технический термин, на распад по горизонтали. Они действуют. А остальная часть их сознания пребывает в покое. Наверное, лучше, если бы люди были устроены не так. Но они так устроены... Когда Сталин беседовал с Черчиллем, то—смело можно об заклад биться—думал о своих деяниях с умиротворением он сделал Россию сильной, его промышленность выказала себя вполне современной, чтобы выдержать войну, его армии били гитлеровцев, его стране предстояло стать второй державой мира.

В тех беседах Сталин выступал как сугубо рациональный, если не сугубо безжалостный лидер. Таким его и воспринимал Черчилль: для него от других автократов Сталин отличался лишь мерой безжалостности, но не наличием ее. Это положение, будучи применено к какому-то отрезку сталинской жизни, серьезных сомнений не вызывает, потому-то Леонов и предполагал, что история воздаст диктатору по заслугам. Однако следует отметить—и до и после войны—один момент, отличавший Сталина от других автократов.
From: sandy_cor Date: Январь, 20, 2009 16:39 (UTC) (Ссылка)

Re:

Один непреложный факт о великих репрессиях, означавших смерть для десятков тысяч и тюрьму для во много раз большего числа людей: они были. Начались в 1935-м, когда Сталин обладал тотальной властью, и тянулись до 1939-го; некоторое время спустя после войны они возобновились и не прекращались до самой его смерти. Возможны две типовые конструкции объяснений. Первое объяснение не нуждается ни в каком психологизаторстве. Должен сказать, что вообще-то я противник психологических изысков, когда высказываются суждения о фигурах исторических и когда прямой необходимости в психологии нет. Это слишком поверхностно, а психологическое воображение, даже если его держать в узде,—оружие, способное довести до глупости. Тем не менее, сразу должен сказать: я не могу принять (во всяком случае, без уточнений, частично меняющих конструкцию) это первое объяснение.

Оно таково. Как мы знаем, Сталин был ненормально подозрительный и в то же время здравый и разумный человек. К 1934 году он преуспел в том, чтобы, нет, не сделать Советский Союз сильным, но—вывести его на путь обретения силы. Теперь мы знаем больше, чем прежде, о морфологии революции. Точно через такой же интервал времени, семнадцать лет после первой вспышки, еще одна революция, китайская, возросшая из иных корней и совершенно в иной культуре, втянулась в острые внутренние конфликты. Идентичный опыт был у Сталина. Он был разумен, но обезличенно беспощаден, убежден, что его режим (и, разумеется, его личное положение) должны оставаться неприкосновенными. Сталин знал об опасностях автократического правления, в заговорах разбирался как никто: извне ему грозила отнюдь не вероятная, а весьма определенная перспектива неизбежной войны, заговоры были вероятны—в партии, в армии. За тридцать лет до того он возглавлял тайные революционные организации, секретнейшие из секретных, и знал: единственный противовес тайным организациям—тайная полиция. Сталин готов был использовать и использовал тайную полицию, как никто прежде ее не использовал. Ему нужно было уничтожить и он уничтожил самое возможность альтернативного правительства: не только оппозицию, по и тень оппозиции в самых отдаленных закоулках, откуда могла бы выйти другая администрация. С помощью таких мер он, режим, страна выстояли в воине. После войны времени на передышку не было вовсе. Ему приходилось приглядывать за Америкой, вооруженной атомными бомбами. Вновь, в который раз, режим нуждался в защите. Те же самые меры. Та же секретность. Такие же, если потребуется, жертвы невинных. И так—до тех пор, пока не останется никого, кто мог бы стать средоточием опасности.

Кое-что в этом аналитическом конструировании со счетов не сбросишь. Не так уж и невероятно, что Тухачевский и другие высшие армейские чины составили заговор с целью устранить Сталина. Фактически, это a priori вероятно. При такой концентрации власти и при отсутствии какою бы то ни было законного инструмента ее замены (тут одновременно трагедия и знамение сталинской эры, это было предсказуемо и предсказывалось) единственной альтернативой становилась армия. Такого рода урок усвоен римскими автократами задолго до наших дней, им пользовались люди, насколько мы можем судить, сравнительно уравновешенные, такие, как императоры Септимий Север и Константин.
lermus From: lermus Date: Январь, 20, 2009 20:06 (UTC) (Ссылка)
браво!
кто это написал?
vlad_chestnov From: vlad_chestnov Date: Январь, 28, 2009 07:02 (UTC) (Ссылка)
Очевидно, какой-то троцкист. Не случайно же этот странный юзер не указал имени автора.
25 комментариев or Оставить комментарий