sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Category:

Гл. 8. Становление политэкономии социализма в СССР (2)

Вспомним рождение и образ капитализма. О раннем капитализме в Средиземноморье конца ХVI в. Ф. Бродель писал: «Особенность средиземноморских обществ: несмотря на их продвинутость, они остаются рабовладельческими как на востоке, так и на западе… Рабовладение было одной из реалий средиземноморского общества с его беспощадностью к бедным… В первой половине ХVI века в Сицилии или Неаполе раба можно было купить в среднем за тридцать дукатов; после 1550 года цена удваивается» [174, с. 136, 571-572]. В Лиссабоне в 1633 г. при общей численности населения около 100 тыс. человек только черных рабов насчитывалось более 15 тысяч [175, с. 457].
Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени – большая тема. Дело в том, что это представление о людях – не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой основы Запада. Ведь даже Иммануил Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных» и что фундаментальное различие между людьми белой и черной расы «похоже, гораздо больше касается их ментальных способностей, чем цвета кожи».
Особый всплеск социал-дарвинизма на Западе произошел после I Мировой войны и кризиса 20-х и начала 30-х годов. Там некоторые ученые в этот момент стали давать политические рекомендации. В Англии виднейший ученый, сэр Джулиан Хаксли, предлагал ввести меры, не допускающие, чтобы «землю унаследовали глупцы, лентяи, неосторожные и никчемные люди». Чтобы сократить рождаемость в среде рабочих, Хаксли предложил давать пособию по безработице только при обязательстве не иметь больше детей. «Нарушение этого приказа, — писал ученый, — могло бы быть наказано коротким периодом изоляции в трудовом лагере. После трех или шести месяцев разлуки с женой нарушитель, быть может, в будущем будет более осмотрительным». Такого не придумали наши академики: ни либералы, ни монархисты, ни марксисты.
Капиталистический Запад сложился с ХVI в. как цивилизация, настолько несовместимая с Россией-Евразией, что политэкономии (явные и неявные) этих двух цивилизаций не могли быть созданы и развиваться на одной и той же основе или на похожих основах. Установка на трансплантацию в Россию западной политэкономии и ее учебников была «детской болезнью» части русского либерализма конца ХIХ – начала ХХ века. Один из ведущих идеологов евразийства, историк, философ права и государствовед Н.Н. Алексеев писал: «Русские ученые, вышедшие из западных школ, без всяких особых размышлений и без всяких оговорок перенесли построенную на западе теорию европейского государства на русскую почву и тем самым придали принципам этой теории нормативное значение. Оттого наше государствоведение… являлось не чем иным, как политикой европеизации русского государства» (см. [176]).
Социал-дарвинизм и представление прогресса высшей и универсальной ценностью помогли обеспечить в глазах образованного западного человека легитимацию империализма и эксплуатации колоний и «третьего мира» – так социальный расизм совместился с этническим. Виднейший представитель английского империализма Сесиль Родс писал: «Обширная колонизация есть абсолютная политическая необходимость первого порядка. Нация, которая не завладевает колониями, неотвратимо скатывается к социализму, к войне бедных и богатых. Поэтому нет ничего удивительного в том, что высшая раса завоевывает страну низшей расы и ею управляет» (см. [177, с. 85]).
Русская философия (включая либеральную) отвергала биологизацию человеческого общества. На Западе обсуждалось как явление в истории культуры представление в России эволюционного учения в ХIХ в.: из него были удалены мотивы мальтузианства. В США недавно вышла книга о науке России: «Дарвин без Мальтуса».
Известно, что значительная часть граждан Запада в душе отвергала нормы их гражданского общества в отношениях людей и пыталась разными способами смягчить эти нормы. Но недаром заметил Гегель, что гражданское общество «напоминает поле боя, где сталкиваются частные интересы, причем чрезмерное развитие одних элементов гражданского общества может привести к подавлению других его элементов». Этого в России не хотели практически все общности.
В образе будущего после революции (в ее крестьянской ветви, соединившейся с «пролетарской» в начале ХХ века) был приглушен мотив разрушения «мира зла» для строительства Царства добра на руинах. Здесь, скорее, речь идет о нахождении утраченного на время «острова Преображения», об очищении добра от наслоений зла, произведенного «детьми Каина» (богатыми). Таковы были общинный и анархический хилиазм Бакунина и народников, социальные и евразийские «откровения» А. Блока, крестьянские образы будущего земного рая у Есенина и Клюева, поэтические образы Маяковского («через четыре года здесь будет город-сад»).
А во время войны и накануне революции А. Блок писал о ХХ веке, где растет зло:

Век буржуазного богатства
(Растущего незримо зла!)

Это было время, когда русские философы и поэты обдумывали альтернативы развития России и пытались предвидеть пути, ведущие с этого распутья. И они, и простонародье, с разными методами старались представить картину мира западного капитализма. Некоторые наши интеллектуалы изучали и политэкономию Адама Смита и Маркса, а также философию Гегеля. Большая часть их, либералы и социалисты, считали, что культура России несовместима с главными ценностями европейского капитализма. К сожалению, в ходе форсированного советского строительства рассуждения дореволюционных мыслителей ушли в архив. Но из них есть полезные нам старые суждения в политэкономии капитализма. Сейчас собираем их по рефератам [Здесь приведены некоторые суждения реферата немецкого историка Э. Фольрата «Понятия “имущественный индивидуализм” в свете учения Адама Смита» (1994). Реферировал Л.В. Гирко (ИНИОН, 1996)].
Известно, что А. Смит развил концепции Гоббса и Локка, идеологически обосновал новую экономическую формацию – капитализм. Он приложил к хозяйству принцип научного метода – удалить нравственные ценности. У него центральный хозяйствующий субъект, обладающий частной собственностью – эгоистический индивид. Он ведет свое дело на чисто экономической, а не «добродетельной» основе посредством рыночных операций (купли-продажи).
Проблему «homo economicus» разрабатывали и другие философы и экономисты. Так, Дж.С. Милль, придавая строгую форму антропологической модели «экономического человека» А. Смита, особое внимание уделял случаям модели именно предпринимателя, когда она не действует (об этом позже говорил Кейнс). С другой стороны, по мнению Риккардо, рабочие следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам. Надо учесть, что реальность шире, чем модели.
Смит разработал главные черты модерна западной цивилизации, а логику добродетели отнес к культурному достижению досовременных обществ (проблему нравственности он изложил в особом трактате «Теория нравственных чувств»). У него общество буржуазных собственников внедобродетельно. Оно обходится без «благонравия» и регулируется посредством новых общественных институтов и законов, об исполнении которых заботится государство. По выражению Гегеля, такие институты относятся к «сфере безнравственной нравственности». Если логика морали пытается преодолеть эгоистический индивидуализм, то своекорыстие собственника не подавляется угрызениями его личной совести, а подчиняется рациональной логике цивилизованного (цивильного – гражданского) общества. Социальные издержки этих отношений минимизируются административной деятельностью государства. Оно, как «ночной сторож», принуждает всех строго соблюдать законы, но не вмешивается непосредственно в экономические сделки.
Идеология этого порядка – либерализм. Вместе с системой права эта идеология должна была охранять профессиональный этос буржуа и компенсировать узость и эгоизм предпринимателя. Либерализм, как выразился сам А. Смит, отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других». Смит развил английскую версию гражданского общества. «Внедобродетельное буржуазное общество» А. Смита Маркс представил как систему отчуждения, и марксизм стал большим идеологическим учением, альтернативным либерализму. Эти труды до сих пор актуальны как элемент буржуазной идеологии.
Опираясь на принятую с энтузиазмом модель мироздания как машины, которую заботливо подправляет и приводит в равновесие «невидимая рука Провидения», А. Смит постулировал, что экономика может стать рациональной. Источником этой рациональности он видел политику. (Еще Аристотель считал сферой разумности полис, а в экономике царила фортуна.) Более того, у него экономическое становится родом политического – теория этой новой формации называлась «политической экономией». В ее идеологии гражданское общество становится политико-экономическим.
Можно предположить, что такое представление капитализма в России привело бы категорическое отрицание такое жизнеустройство. В политэкономии А. Смита в обществе господствует эгоистический индивид, а само общество – внедобродетельно. Чисто экономическая деятельность не может «добродетельной» (по Гегелю это безнравственная нравственность»), а у Маркса результат этой деятельности – отчуждение и крах либерализма. В России, при всех достижений капитализма, общности искали другие векторы развитии.
А. Блок писал, что в капитализме растет зло. А вот другой поэт, свидетель и мыслитель революции, патриарх русского символизма и художественный идеолог крупной буржуазии — Валерий Брюсов. Для него революция была именно пропастью, и он тоже разглядел оба ее края. Он написал:

Пусть гнал нас временный ущерб
В тьму, в стужу, в пораженья, в голод:
Нет, не случайно новый герб
Зажжен над миром — Серп и Молот.

Более того, П.П. Рябушинский, руководитель «молодых» капиталистов, который утверждал, что «очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями», на совещании русской эмиграции в 1920 г. признал: «Мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины и вместе с нами ошибся весь мир. Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути... Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила» (см. [96, с. 80].
Трудно было бы представить российскому обществу политэкономию, переведенную с английского, хотя бы и от Маркса.
Для становления новой политэкономии важную роль играла инновация в промышленности, еще до Февральской революции на заводах и фабриках возник и развивался образ будущего советского предприятия. Из-за большой убыли рабочих во время Мировой войны на фабрики и заводы пришло пополнение из деревни, так что доля «полукрестьян» составляла до 60% рабочей силы. Они сформировали общинные организации – фабзавкомы, они быстро стали опорой Советов. Прежде всего, именно фабзавкомы финансировали деятельность Советов, перечисляя им специально выделенные с предприятий «штрафные деньги», а также 1% дневного заработка рабочих. Но главное, фабзавкомы обеспечили Советам массовую и прекрасно организованную социальную базу, причем в среде рабочих, охваченных фабзавкомами. Они и Советы рассматривались как безальтернативная форма государственной власти, и они реально стали субъектами становления политической экономики.
На заводах фабзавкомы быстро приобрели авторитет и как организация, поддерживающая и сохраняющая производство (поиск и закупки сырья и топлива, найм рабочих, создание милиции для охраны материалов, заготовки и распределение продовольствия), и как центр жизнеустройства трудового коллектива. В условиях революционной разрухи их деятельность была так очевидно необходима для предприятий, что владельцы шли на сотрудничество (67% фабзавкомов финансировались самими владельцами предприятий). В Центральной России, где фабзавкомы охватили 87% средних предприятий и 92% крупных, рабочие уже с марта 1917 г. считали, что они победили в революции.
Антибуржуазность и органов рабочего самоуправления (фабзавкомов), и сельских советов была порождена не классовой ненавистью, а именно вытекающей из мироощущения общинного человека ненавистью к классовому разделению, – категорией не социальной, а культурной. Фабзавкомы, забиравшие после Февраля рычаги управления в свои руки, предлагали владельцам фабрик стать «членами трудового коллектива», войти в «артель» – на правах умелого мастера с большей, чем у других, долей дохода (точно так же, как крестьяне в деревне, ведя передел земли, предлагали и помещику стать членом общины). Ленин писал об организованном в рамках фабзавкома рабочем: «Правильно ли, но он делает дело так, как крестьянин в сельскохозяйственной коммуне» (см. [178, с. 86]).
Другой срез системы политэкономии – национальная культура. Это ценность, которую любая власть оберегает даже в условиях кризисов и потрясений, не допуская разрыва непрерывности. До революции культура России пережила почти вековой подъем апокалиптики, замечательно выраженной в трудах политических и православных философов, в приговорах и наказах крестьян, в литературе Достоевского, Толстого и Горького, в поэтической форме стихов, песен и романсов Серебряного века и 20-х годов. Этот культурный опыт сегодня актуален.
Исключительно важный для предвидения источник знания – откровения художественного творчества, необходимая компонента знания политической власти. Они содержат предчувствия, которые нельзя логически обосновать. Георгий Свиридов писал в своих «Записках»: «Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому – великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен».
Другой узел связей политэкономии возник относительно образа будущего России и выбора цивилизационной траектории. Здесь вначале соглашения не было, точнее, противоречия обострились да раскола, который сначала разделил большевиков и меньшевиков, а затем большевиков и «коммунистов-космополитов». Речь шла об отношении к крестьянству, за которым стояли разные представления о модернизации – или с опорой на структуры традиционного общества, или через демонтаж этих структур. Представления крестьян о благой жизни (образ чаемого царства справедливости) были подробно изложены крестьянами в годы революции, и перед социал-демократами стоял вопрос – принять их или следовать установкам марксизма.
Примечательно резкое неприятие Н.И. Бухариным поэтических образов будущего у Блока и Есенина. Бухарин так определял несовместимость прозрения Блока с антропологией марксизма: «С великой болью Блок угадывал по вечерним кровавым закатам и грозовой атмосфере грядущую катастрофу и надеялся, что революционная купель, быть может, приведет к новой братской соборности…
Но разве эта опоэтизированная идеология, эти образы, эти поиски внутреннего, мистического смысла революции лежат в ее плане?.. Это воспевание новой расы, азиатчины, самобытности, скифского мессианства, очень родственное философской позиции Блока, не напоминает ли оно некоторыми своими тонами и запахами цветов евразийства?»
Так же верно оценил Бухарин несовместимость марксистской апокалиптики «производительных сил и производственных отношений» с есенинским образом светлого будущего – где «избы новые, кипарисовым тесом крытые», где «дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой». По словам Бухарина, «этот социализм прямо враждебен пролетарскому социализму» [179, с. 256, 257]. Это был принципиальный спор о выборе цивилизационного пути.
Но в целом, уже во второй части ХIХ века российское общество опасались экспансии западного капитализма. Было предчувствие, что русская культура и ее картина мира пострадают под давлением железной пяты западной буржуазии. Этот риск был очевиден.
Й. Шумпетер писал: «Буржуазное общество выступает исключительно в экономическом обличье; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки – все они сотканы из экономического материала». Напротив, русская интеллигенция – явление исключительно внеэкономическое. Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой без защиты несовместима. Она могла и может существовать только в «культуре с символами» (Гегель), то есть в небуржуазном сегменте общества.
В заключение этой главы-предисловия можно вспомнить представление западного капитализма в начале ХХ века С.Н. Булгакова, который был «надеждой русского марксизма» (Г.В. Плеханов), но стал религиозным философом. Он писал (1917): «Капитализм есть организованный эгоизм, который сознательно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства высшим началам нравственности и религии; он есть служение маммоне… Если по духовной природе своей капитализм в значительной мере является идолопоклонством, то по своему общественному значению для социальной жизни он покрыт преступлениями, и история капитала есть печальная, жуткая повесть о человеческой бессердечности и себялюбии» [180, с. 225].
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments