sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Categories:

Гл. 13. Долгий спор о политэкономии (1)

В 20-30-е годы в СССР стал складываться особый тип хозяйства и жизни людей. Это была разновидность хозяйства, присущего традиционным обществам. Экономическая теория (политэкономия капитализма) принципиально не изучала хозяйства такого типа.
В этот период закладывались главные трудности в саму стратегию органов государства, определяющих социальный и экономический строй, а значит, во многом и политику,— Совмин, Госплан и Госбанк. Была неясной политэкономическая основа их деятельности. Впервые после 1921 г. вновь встал вопрос: что такое советская система хозяйства (она называлась социализмом, но это — чисто условное понятие, не отвечающее на вопрос). До окончания Гражданской войны жизнь ставила столь четкие и срочные задачи, что большой потребности в теории не было. Теперь надо было понять смысл плана, товара, денег и рынка в экономике СССР. Но своей теории, доктрины нового народного хозяйства не было, приходилось изучать практику и противоречия, а разрабатывать решения методом проб и ошибок.
В предисловии к «Капиталу» Маркс подчеркнул: «При анализе экономических форм нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить сила абстракции. Но товарная форма продукта труда, или форма стоимости товара, есть форма экономической клеточки буржуазного общества. Для непосвященного анализ ее покажется просто мудрствованием вокруг мелочей» [24, с. 6].
«Сила абстракции» в реальном времени мало помогает – каждая ситуация требовала быстрого разрешения противоречий и конфликтов. Прототипом образа процесса не могла помочь и «форма экономической клеточки буржуазного общества». Более того, даже и образ прежней структуры, от которой надо было начать движение, не указывал путь – абстракции как капитализма, так и социализма, не соответствовали конкретной реальности Советской России.
С 1918 г. до 1921 г. советская власть опиралась на кадры «кризисных руководителей», включая Ленина, и только затем среди экономистов началась дискуссия о политэкономии. Ленин уже заканчивал свои труды, в основном, о политике и общей системе. Участвовать в спорах экономистов он не мог, а они, видимо, они не знали тексты Ленина, написанные до революций. Экономисты, скорее всего, до них не дошел важный концептуальный вывод Ленина о разработки доктрины, не знали тексты Ленина, написанные до революций. До экономистов, скорее всего, не дошел важный концептуальный вывод Ленина о необходимости разработки своей доктрины политэкономии.
В 1899 г. он написал: «Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное; мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные камни той науки, которую социалисты должны двигать дальше во всех направлениях, если они не хотят отстать от жизни. Мы думаем, что для русских социалистов особенно необходима самостоятельная разработка теории Маркса, ибо эта теория дает лишь общие руководящие положения, которые применяются в частности к Англии иначе, чем к Франции, к Франции иначе, чем к Германии, к Германии иначе, чем к России» [215].
Это утверждение было фундаментальным для Ленина, хотя он считал себя марксистом. Главное: для русских социалистов особенно необходима самостоятельная разработка. В этом было начало раскола российских марксистов – вплоть до Гражданской войны.
Более того: даже в примечаниях в «Капитале», составлявших примерно половину текста, Маркс говорил о своеобразии национальных хозяйственных систем. При этом у него был четко очерченный объект исследования — клеточка современного западного капитализма, и у него не было задачи и времени отвлекаться на подробное описание «азиатского способа производства», русского общинного земледелия или, по его собственному выражению, «образцового сельского хозяйства Японии». Эти проблемы были особым срезом труда Маркса, а для нас была важным фактором развития и даже судьбы. Надо сказать, что эта связка была и у самого Маркса ключевой в его практике: основы и развития капитализма – основы и процесс мировой пролетарской революции.
Поскольку политэкономия марксизма не претендовала на знание экономии того типа, который сущест¬во¬вал в СССР, термин «марксистская политэкономия социализма», строго говоря, смысла не имел. Однако, придя в России к власти и начав советский проект, интеллигенты-коммунисты приняли в качестве официальной идеологии учение, объясняющее совершенно иной тип общества и хозяйства – западный и капиталистический. Это несоответствие западной теории и российской реальности временно маскировалось бедствиями и перегрузками, которые заставляли действовать просто исходя из здравого смысла в очень узком коридоре возможностей. Но оно сразу выявилось в благополучный период «застоя».
То хозяйство, которое реально создавалось в СССР, было насильно втиснуто в непригодные для него понятийные структуры хрематистики. Была создана химера «политической экономии социализма». Этот процесс был непростым и длительным. В начале пути стали быстро восстанавливаться и традиционные (особенно крестьянский коммунизм), и формироваться новые – советские взгляды на хозяйство и производственные отношения. Но над этими взглядами уже возникала и довлела «пленка» абстракции политэкономии социализма.
Помимо того, что ключевым элементом марксистской политэкономии была «экономическая клеточка буржуазного общества», в этом учении кардинально отвергалась крестьянство. Как же можно было взять за основу эту политэкономию в крестьянской России? Ведь коммунисты-экономисты наверняка знали, что в «Манифесте Коммунистической партии» Марксом предлагался такой образ развития социалистической революции: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она … вырвала значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы — от буржуазных народов, Восток — от Запада» [148, с. 428].
Россия для Маркса – Восток. Здесь крестьянство, крестьянские народы и Восток представлены как собирательный образ врага, который должен быть побежден и подчинен буржуазным Западом. Это формула мироустройства – война цивилизаций, оправданная теорией смены общественно-исторических формаций.
Таким образом, после Гражданской войны философы-марксисты и молодые экономисты стали разрабатывать проект создания политэкономии социализма. Разве наши экономисты не знали, что «Капитал» Маркса – огромное учение о западном капитализме в ХVIII-ХIХ веков?
После Октябрьской революции будущий лидер компартии Италии А. Грамши в статье под названием «Революция против “Капитала”» написал (5 января 1918 г.): «Это революция против “Капитала” Карла Маркса. “Капитал” Маркса был в России книгой скорее для буржуазии, чем для пролетариата. Он неопровержимо доказывал фатальную необходимость формирования в России буржуазии, наступления эры капитализма и утверждения цивилизации западного типа... Но факты пересилили идеологию. Факты вызвали взрыв, который разнес на куски те схемы, согласно которым история России должна была следовать канонам исторического материализма. Большевики отвергли Маркса. Они доказали делом, своими завоеваниями, что каноны исторического материализма не такие железные, как могло казаться и казалось» [216].
Почему молодой итальянец ясно и четко разглядел процессы русской революции, а наши уважаемые ученые-марксисты (как Плеханов) отвергли Октябрьскую революцию и объявили Советам войну? Все это в нашем образовании смягчали, чтобы быстрее закрыть раны той войны. Но это уже история, и надо спокойно разобраться. В кружках и меньшевики и большевики изучали «Коммунистический Манифест», ждали воплощения лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а лидер меньшевиков (Аксельрод) написал в «Политическом завещании»: «Большевизм зачат в преступлении, и весь его рост отмечен преступлениями против социал-демократии. … Где же выход из тупика? Ответом на этот вопрос и явилась мысль об организации интернациональной социалистической интервенции против большевистской политики… и в пользу восстановления политических завоеваний февральско-мартовской революции».
Труд создания политэкономии социализма произвел огромное воздействие на картину мира советских людей и продолжает влиять на массовое сознание постсоветского общества. Чтобы разобраться с этими проблемами, необходимо теперь представить основу этого проекта советских философов и экономистов – политэкономию Маркса.
Простые выводы об этом процессе можно сказать так.
На начальном этапе становления советской экономической системы среди экономистов возникла дискуссия о типе об этой системы. Основные споры шли именно по вопросу о применимости к ней теории трудовой стоимости. История этой дискуссии подробно изложена в книге Д.В. Валового «Экономика: взгляды разных лет» (1989). Эта книга стала важным источником для этой главы. Это необычная книга – автор не критикует и не доказывает свое мнение, он создал ценную летопись о споре марксистов-экономистов, которые разрабатывали конкретные решения по планированию и прогнозов развития советской экономики, и в то же время они взяли на себя труд представить теоретическую конструкцию политэкономию социализма. С самого начала они поставили перед собой вопрос: возможно ли создать такую политэкономию на основе учения Маркса.
Споры в этой дискуссии шли почти сорок лет, и продолжаются сейчас в старшем поколении экономистов. По этой дискуссии читатели не могут определить, кто ошибается и кто прав – даже в сообществе видных экономистов не было определенности. Для нас главное то, что эти видные экономисты не смогли договориться – они пытались придать понятиям политэкономии капитализма смыслы реальности советского хозяйства. Можно даже предположить, что все участники полувековой дискуссии ни к чему не пришли. Но сейчас нам очень полезно представить эти споры. Книга Валового содержит много информации, но даже часть ее много даст читателям. Таким образом, мы используем суждения из этой книги (см. [217]).
Проблема политэкономии социализма коснулась Ленина в 1920 г., когда вышла книга Бухарина «Экономика переходного периода», где был сделан вывод: «Итак, политическая экономия изучает товарное хозяйство». Ленин сделал замечание: «Не только!». Валовой пишет: «Все это породило немало дискуссий и путаницы вокруг экономических законов и законов товарного производства в особенности». Бухарин утверждал, что конец капиталистическо-товарного общества будет концом и политической экономии, а существование политической экономии социализма он активно отвергал. Он писал в «Экономике переходного периода» (1920): «Ценность, как категория товарно-капиталистической системы в ее равновесии, менее всего пригодна в переходный период, где в значительной степени исчезает товарное производство и где нет равновесия». Но ведь переходный период в 1920 г. – состояние чрезвычайное, динамичное и почти неизвестное в хаосе Гражданской войны. Как можно было опираться на труды Маркса середины ХIХ века!
Можно сказать, что в то время многие считали политэкономию уникальным интегральным образом жизнеустройства англо-саксонского капитализма: исчезнет капитализм – исчезнет и политэкономия. Но это уже было слишком прямолинейного смысла понятия. И Бухарин, и его сторонники были ограничены авторитетом Маркса. Такие системы были в Китае и Японии, Индии и в цивилизациях инков и ацтеков. А то, что Маркс назвал альтернативные политэкономии в других странах Европы вульгарными, так это, скорее, ревность автора огромной инновации. Уже перед I Мировой войной были видны мощные политэкономии Германии – и прусский социализм, позже национал-социализм, потом ордолиберализм.
Вот пример конфликта политэкономий Англии и Германии, как их представил Шпенглер: «Английская хозяйственная жизнь фактически тождественна с торговлей, с торговлей постольку, поскольку она представляет культивированную форму разбоя. Согласно этому инстинкту все превращается в добычу, в товар, на котором богатеют. Вся английская машинная промышленность была создана в интересах торговли. Она явилась средством поставлять дешевый товар. Когда английское сельское хозяйство своими ценами положило предел понижению заработной платы, оно было принесено в жертву торговле. Вся борьба в английской промышленности между предпринимателями и рабочими в 1850 году происходила из-за товара, называемого трудом, который одни хотели дешево приобрести, а другие дорого продать. Все то, о чем с гневным изумлением говорит как о продуктах “капиталистического общества” Маркс, на деле относится лишь к английскому, а не к общечеловеческому хозяйственному инстинкту.
Властное слово “свободная торговля” относится к хозяйственной системе викингов. Прусским и, следовательно, социалистическим лозунгом могло бы быть государственное регулирование товарообмена. Этим торговля во всем народном хозяйстве получает служебную роль вместо господствующей. Становится понятен Адам Смит с его ненавистью к государству и к “коварным животным, которые именуются государственными людьми”. В самом деле на истинного торговца они действуют, как полицейский на взломщика или военное судно на корабль корсаров…
Англичане никогда не были психологами. То, что думали они сами, они считали логически обязательным для всего человечества. Вся современная политическая экономия зиждется на основной ошибке отождествления смысла хозяйственной деятельности всех стран, следуя английскому пониманию, с интересами торговцев; марксизм, как чистое отрицание этого учения, усвоил себе его схему. Этим объясняется полное фиаско всех предсказаний в начале разразившейся мировой войны, когда единогласно предрекалось крушение мирового хозяйства в течение нескольких месяцев» [23, с. 78-80].
Но и в России говорили, что философия хозяйства и политэкономии формируются в национальных культур. С.Н. Булгаков писал в 1910 г.: «В высшей степени знаменателен тот факт, что государства создаются не договором космополитических общечеловеков и не классовыми или групповыми интересами, но самоутверждающимися национальностями, ищущими самостоятельного исторического бытия. Государства национальны в своем происхождении и в своем ядре, — вот факт, на котором неизбежно останавливается мысль… Нельзя уменьшать силы классовой солидарности и объединяющего действия общих экономических интересов и борьбы на этой почве… Не говоря уже о том, что и экономическая жизнь протекает в рамках национального государства, но и самые классы существуют внутри нации, не рассекая ее на части. Последнее если и возможно, то лишь как случай патологический» [218].
К сожалению, серьезно на Западе начали изучать советскую хозяйственную систему не сразу. Американский антрополог Дж. Дальтон пишет, что до 1930 г. в США изучали экономику русских лишь с целью обосновать тезис о том, что замена рыночной системы на плановую неминуемо приведет к катастрофе. Но затем, по словам Дальтона, ее стали изучать всерьез, обучаясь методам государственного регулирования (см. [17]).
В 1920-х гг. большая часть советских экономистов склонялась тогда к тому, что «ни ценность, ни стоимость в социалистическом обществе существовать не могут и не будут» (В. Осинский, 1925). О непригодности категорий политэкономии капитализма для описания советского, явно не капиталистического, хозяйства, предупреждал А.В. Чаянов (см. главу 11). Достаточно сказать, что фундаментальным фактором рыночной экономики, даже при монополистическом капитализме, является конкуренция. Напротив, в советском хозяйстве плановая деятельность была направлена на «отключение» конкуренции для обеспечения концентрации ресурсов на главных участках хозяйственного развития. Чаянов считал, что следует разрабатывать частную, особую политэкономию для каждой страны. Но при этом явно терялся сам смысл политэкономии как общей, абстрактной теории.
В России до 1917 г. и затем, после хаоса революции, в период сталинизма и вплоть до перестройки Горбачева, индустриализация осуществлялась в рамках традиционного общества и свойственного такому обществу неpыночного, «натуpального» хозяйства. На опыте практики считали, что нерыночное хозяйство не может быть описано в понятиях рынка, и что к нему неприменима рыночная категория «эффективности». Об этом говорил уже Аристотель, это подразумевал Адам Смит и специально оговаривали Маркс и Вебер. Утрируя, можно сказать, что советская экономика выросла из экономики крестьянского двора, и ее главным теоретиком был Чаянов.
Поразительно, что никто из теоретизирующих экономистов не пытался возразить против этой мысли Чаянова по существу, но и в расчет ее не принимал. А ведь в ней вопрос поставлен очень жестко — категории рыночного хозяйства в приложении к советскому не просто теряют смысл, но даже и не поддаются количественному определению!
Неприемлемо было и сравнение уровня потребления в 1920-х гг. в СССР и на Западе. Ни в плане природных, ни в плане исторических и культурных условий не выполняются минимальные критерии подобия этих двух систем. Имеется большой и прозрачный эмпирический опыт, говорящий о том, что нерыночное хозяйство с прямыми связями при отсутствии большого резерва ресурсов извне, гораздо эффективнее рыночного. Речь идет, прежде всего, о семейном хозяйстве. Политэкономия капитализма не занималась хозяйством ячейки общества — семьи, а ее хозяйство устроено не на купле-продаже или прямом обмене, а на кооперации и взаимопомощи. Это типично плановое хозяйство — с бюджетом, безналичным расчетом и условными ценами.
Были попытки связать экономическую теорию с энергетическими представлениями. В 1920-1921 гг. среди советских экономистов велись дискуссии о введении неденежной меры трудовых затрат. Предлагалось (С. Струмилиным) ввести условную единицу «тред» (трудовая единица). В противовес этому развивалась идея использования как меры стоимости энергетических затрат в калориях или в условных энергетических единицах «энедах». Этот подход был навеян работами «экологического утописта» Отто Нойрата, вышедшими в 1919 и 1920 гг. Оценивая ту дискуссию, Валовой справедливо считает, что предложение меры энергетических затрат было противопоставлением «марксовой трудовой стоимости».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments