sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Categories:

Гл. 13. Долгий спор о политэкономии (2)

Забегая вперед, скажем, насколько непросто было заставить мыслить советское хозяйство в понятиях трудовой теории стоимости. Об этом говорит тот факт, что первый учебник политэкономии социализма удалось подготовить, после двадцати лет дискуссий, лишь в 1954 году! Академик К. Островитянов писал в 1958 г.: «Трудно назвать другую экономическую проблему, которая вызывала бы столько разногласий и различных точек зрения, как проблема товарного производства и действия закона стоимости при социализме». Это – важное явление! Ведь сообщество теоретиков-экономистов более тридцати лет спорило о «разногласиях и различии точек зрения» об чужих абстракциях – и на чужом языке, которого сообщество не понимало. И сам академик К. Островитянов этого не видел! И до сих пор российские студенты изучают политэкономию капитализма и социализма. Реальность в одной картине мира, а абстракции – в другой картине.
В январе 1925 г. в Коммунистической академии началась дискуссия с докладом «что такое политическая экономия». Докладчиком был И. Скворцов-Степанов, который утверждал, что политэкономия изучает любой вид хозяйственной деятельности и что необходимо разрабатывать «политэкономию социализма». Основными оппонентами признания необходимости создавать политэкономии социализма были Н. Бухарин и Е. Преображенский (последний сказал, что у нас будет социалистическое общество, и тогда не нужна никакая политэкономия). Поддержку докладчику дали только два оратора — историк М. Покровский и А. Богданов, остальные 12 выступавших решительно возражали, утверждая, что политэкономия — наука, изучающая товарное производство и меновые отношения.
В отчете о конференции Скворцов-Степанов выговорил оппонентам строго: «Невыразимая методологическая нелепость подобных разграничений не бьет в глаза ни авторам, ни читателям: установившаяся у нас “предвзятость” делает и авторов, и читателей слепыми к подобной чепухе». Но и сам Скворцов-Степанов не объяснил, что из всего контекста «Капитала» прямо следует, что экономическая часть политэкономии исследует именно и только товарное производство и движение меновых стоимостей. Всякое «натуральное» хозяйство (экономия, а не хрематистика), выводилась за рамки политэкономии, и Маркс брал сведения из натурального хозяйства только для иллюстрации, для контраста с капитализмом. (Напомним, что в словарях западных языков слово «хрематистика» даже отмечено как устаревший синоним слова «политэкономия»)
СССР не удалось создать научную методологическую базу для построения адекватной модели советского народного хозяйства. Дискуссия и споры о сути и категориях советской экономики велись с 1921 года вплоть до смерти Сталина. Противоречия между реальностью советского хозяйства и аппаратом марксистской политэкономии в рамках официально принятого исторического материализма разрешить не удавалось. Но отказаться от учения было невозможно и по субъективным причинам (практически вся интеллигенция и элита правящей партии были воспитаны в марксизме), и по соображениям политической целесообразности.
Политэкономия, начиная с А. Смита, продолжала представлять в марксизме хозяйство как равновесную машину, которая гармонизируется посредством купли-продажи. Но были и другие типы хозяйства, при которых ценности и усилия складываются, а не обмениваются – так, что все участники пользуются созданным сообща целым. Таковыми являются, например, хозяйство семьи или крестьянского двора. Таким было и советское плановое хозяйство, но обществоведение этого не принимало.
Экономист А.И. Пашков вспоминает: «На совещании в ЦК экономисты договорились о необходимости совместного написания и публикования статьи с такой трактовкой спорных вопросов, которая полностью соответствовала бы методу и теории Маркса, Энгельса, Ленина и объединила бы всех советских экономистов на позиции борьбы на два фронта: и против механистического, и против идеалистического извращения марксизма-ленинизма. Она была опубликована [1930]… Дискуссия 20-х годов по методологическим вопросам политической экономии … была завершена самими экономистами с помощью ЦК партии» [217, с. 40-41].
Смысл этого совещания в ЦК, скорее всего можно понять так, что экономисты не смогли дать «трактовку спорных вопросов» и дискуссию «по методологическим вопросам политэкономии» закрыли. К.В. Островитянов в 1933 г. опубликовал статью «К вопросу о развитии Лениным марксовой политэкономии капитализма», как будто политэкономия капитализма могла развиться в политэкономию социализма. Сама задача написать совместную статью, «которая полностью соответствовала бы методу и теории Маркса, Энгельса, Ленина», была невозможна.
Вспомним, что Ленин после упорного изучения и написав десять тетрадей конспектов и выписок из книг Маркса и его предшественников («Философские тетради») признал: «Нельзя вполне понять “Капитала” Маркса и особенно его первой главы, не проштудировав и не поняв всей “Логики” Гегеля. Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса полвека спустя!!». А молодые советские экономисты тем более не могли понять «Капитала». По словам Пашкова, до 1941 г. «советские экономисты упорно твердили: наш товар – не товар, наши деньги – не деньги». Причем тут «теории Маркса, Энгельса, Ленина»? Маркс и Энгельс занимались капитализмом, а Ленин – революцией.
Главные труды и Маркса («Капитал»), и А. Смита, – это политэкономии. Здесь не раз говорили, что эта конструкция – синтез многих теорий и систем. В политэкономии соединялись хозяйство, политика, геополитика, антропология, культура, социология, история и т.д., и во всем этом – идеология. А «советские экономисты упорно твердили» о товаре, да еще он у них оказался не товаром! Ленин сказал: «никто из марксистов не понял Маркса полвека спустя!!». Как это понять – разве он пошутил?
Очевидно, что такую сложную и многогранную конструкцию, как политэкономия капитализма Смита, Рикардо и Маркса было невозможно создать в короткий срок и в самом начале практики социализма – без адекватного понятийного аппарата и длительного анализа новых форм и фундаментальных инноваций.
Вот пример: видный антрополог М. Сахлинс показывает один только аспект политэкономии США, которым и объясняется весь процесс развития западного капитализма. И сразу видно, что политэкономия советской России кардинально отличается от политэкономии Маркса, а также эта новая политэкономия будет не менее простой, чем явление капитализма.
Сахлинс пишет: «[Попытка] раскpыть чеpты общества в целом чеpез биологические понятия… в евpо-амеpиканском обществе осуществляется в диалектической фоpме начиная с XVII в. По кpайней меpе начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуpенции и накоплению пpибыли смешивалась с пpиpодой, а пpиpода, пpедставленная по обpазу человека, в свою очеpедь вновь использовалась для объяснения западного человека. Результатом этой диалектики было опpавдание хаpактеpистик социальной деятельности человека пpиpодой, а пpиpодных законов – нашими концепциями социальной деятельности человека. Человеческое общество природно, а пpиpодные сообщества любопытным обpазом человечны. Адам Смит дает социальную веpсию Гоббса; Чаpльз Даpвин – натуpализованную веpсию Адама Смита и т.д. ...
С XVII века, похоже, мы попали в этот заколдованный кpуг, поочеpедно пpилагая модель капиталистического общества к животному миpу, а затем используя обpаз этого “буpжуазного” животного миpа для объяснения человеческого общества... Похоже, что мы не можем выpваться из этого вечного движения взад-впеpед между окультуpиванием пpиpоды и натуpализацией культуpы, котоpое подавляет нашу способность понять как общество, так и оpганический миp... В целом, эти колебания отpажают, насколько совpеменная наука, культуpа и жизнь в целом пpонизаны господствующей идеологией собственнического индивидуализма» [31, c. 123, 132].
Политэкономия Маркса – суперсистема, ее нельзя пощипывать, чтобы вставить в совсем другую политэкономию. У нас смысл политэкономии проигнорировали.
Для проблемы действия закона стоимости в советской экономике была снова организована дискуссия в Коммунистической академии в 1926 г. С докладом выступил Е. Преображенский. Он представил систему хозяйства так. В системе «действуют одновременно два закона с диаметрально противоположными тенденциями», первый закон – выражение тенденции будущей экономики, а все то прошлое – стремится повернуть назад колесо истории. И оба закона – регуляторы советской экономики, один в социалистическом секторе, другой – в частном хозяйстве [217, с. 45].
Ну как эти тенденции можно назвать объективными законами? Что значит закон? Как он «стремится повернуть колесо»?
Ну как эти тенденции можно назвать объективными законами? Что значит закон? Как он «стремится повернуть колесо»? Вл. Соловьев писал: «Никаких самостоятельных экономических законов, никакой экономической необходимости нет и быть не может, потому что явления хозяйственного порядка мыслимы только как деятельности человека — существа нравственного и способного подчинять все свои действия мотивам чистого добра…
Так как не только нет экономического закона, которым бы определялась степень корыстолюбия и сластолюбия для всех людей, но нет и такого закона, в силу которого эти страсти были бы вообще неизбежно присущи человеку, как роковые мотивы его поступков, то, значит, поскольку экономические отношения определяются этими душевными расположениями, они имеют свое основание не в экономической области и никаким «экономическим законам» не подчиняются с необходимостью» [219].
Но «проблемы экономических законов» долго мучили теоретиков. Валовой писал: «К середине 30-х годов догма, согласно которой экономическим законам нет места при социализме, формально была преодолена. Но вместо нее наступила полоса субъективистского толкования экономических законов социализма. Хозяйственные мероприятия социалистического государства “превращались” в экономические законы» [217, с. 42].
Но это – деформация понятий! Понятие закон теряет смысл.
Валовой пишет о статье А. Пашкова «Вопросы политической экономии в широком смысле слова» (1936): «А. Пашков справедливо подчеркивал, что основы политической экономии в широком смысле в трудах основоположников марксизма-ленинизма. Речь должна идти не о создании, а о дальнейшем развитии этой науки» [217, с. 35].
Но это трудно принять: линейная парадигма науки ХIХ века устарела уже в начале ХХ века, поэтому так разошлись большевики с меньшевиками. Бесполезно развивать старые представления, когда изменяется картина мира.
В 1936 г. в журнале «Большевик» было сказано, что «преподавание политической экономии поставлено неправильно… Коренной дефект постановки преподавания политической экономии кроется прежде всего в неправильном понимании» [217, с. 36]. Вопрос: а каково было правильное понимание и где оно укрывается?
Конечно, огромные массы людей были еще проникнуты идеей детерминизма, но экономисты, взявшиеся создать совершенно новую политэкономию, должны были уже знать, что основания науки подвергались пересмотру. Вспомним: когда в 1924 г. умер Ленин, Бертран Рассел написал: «Можно полагать, что наш век войдет в историю веком Ленина и Эйнштейна, которым удалось завершить огромную работу синтеза, одному — в области мысли, другому — в действии» [220].
Почему же теоретики-экономисты не пошли за Лениным в общей методологии и не разглядели новаторское, хотя и неявное, знание практиков и в науке, и в строительстве новых форм? Ленин – не экономист, но он после 1905 г. начал строить именно политэкономию (а не экономикс) – именно политэкономию будущей советской России. Все главные грани образа этой политэкономии имели векторы развития принципиально другие, чем в политэкономии Смита–Риккардо–Маркса. Эти векторы Октябрьской революции вели к большим инновациям, можно сказать, это был путь «революции против детерминизма». А вера в экономические законы была «апологией детерминизма». Хотя в среде интеллигенции многие этого не заметили.
Например, Вебер писал о таком экономическом законе: «Современная рациональная организация капиталистического пред¬приятия немыслима без двух важных компонентов: без господствующего в современной экономике отделения предприятия от домашнего хозяйства и без тесно связан¬ной с этим рациональной бухгалтерской отчетности» [4, с. 51]. А в СССР пред¬приятия выполняли функции создания, сохранения и развития домашних хозяйств (социальные системы) – не только для персонала работников, но и хозяйств поселений и даже городов.
Любая компания, фирма, предприятие — это микрокосмос, действующий в соответствии с ценностями и нормами, господствующими в обществе. Традиционное общество строится в соответствии с метафорой семьи, а буржуазное — с метафорой рынка. Из этого общего представления вытекают права и обязанности человека, общества, государства и — предприятия. Но сейчас и в порах капитализма многие предприятия развивают функции домашних хозяйств. Законы устаревают везде, новый найденный закон – скачок или даже революция в системе знания.
Наши экономисты как раз должны были создавать новую политэкономию, рожденную революцией. В процессе ее развития приходилось отодвигать старые догмы и постулаты, теории или «естественные законы». Включив в изучение общества категорию законов, Маркс ограничил всю свою философию рамками линейной парадигмы и детерминизма. Само утверждение, что экономические законы существуют — вера, никаких доказательств их существования нет, и многие заслуживающие уважения ученые считают «законы общественного развития» не более чем полезным методологическим приемом.
Уже когда вера в эти законы внедрялась в общественную мысль в ХХ в., экономисты делились на два течения: инстpументалисты и pеалисты. Более известны были инстpументалисты, которые pазpабатывали теоpии, излагающие «объективные законы экономики», принятые властью. Поэтому их концепции тогда обладали статусом научной теории. Инструменталисты использовали методологические подходы механицизма, прежде всего, редукционизм – сведение сложной системы и сложного объекта к более пpостой модели, котоpой легко манипулиpовать в уме. Из нее вычищались все, казавшиеся несущественными, условия и факторы, оставалась абстрактная модель. В науке это удается, благодаря создаваемым искусственными и контролируемыми условиями экспеpимента. Инструментами экономиста были расчеты и статистические описания.
А ученые-«реалисты» видели дело иначе. Реалисты отвеpгали pедукционизм и стаpались описать pеальность – максимально полно. Они говоpили, что в экономике нет «объективных» законов, а есть, самое большее, тенденции. В реальной жизни эти тенденции проявляются по-разному в зависимости от множества обстоятельств.
Они использовали, например, такую метафоpу: в механике существует закон, согласно которому тело падает веpтикально вниз (так, Ньютон видел падение яблока, оно подчиняется этому закону). Они приводили такую аналогию: камень падает вертикально вниз согласно закону гравитации Ньютона, слабые воздействия вроде дуновения ветерка (флуктуации) не в силах заметно повлиять на скорость и направление движения камня. А сухой лист ведет себя иначе: он тоже падает — но вовсе не согласно «закону», а по сложной тpаектоpии. В реальной жизни при малейшем дуновении лист кружится, а то и уносится ввысь. В экономике действуют такие тенденции, как падение листа, но не законы, как в падении яблока. Реалисты предвосхищали концепции второй половины ХХ века: представление о неравновесных процессах, случайных флуктуациях и нестабильности. (Экономист-реалист Кейнс, значительно опеpежая западную интеллектуальную тpадицию, не пеpеносил в экономику механические метафоpы и не пpилагал метафоpу атома к человеку. Кейнс отрицал методологический индивидуализм – главную опору классической политэкономии. Он считал атомистическую концепцию непpиложимой к экономике. Кейнс даже отрицал статус политэкономии как науки и считал, что: «политическая экономия составляет часть этики»). В жизни общества все эти дуновения не менее важны, чем законы.
Это были разумные рассуждения, но в советском истмате дело пошло по-иному. В декабре 1921 г. вышла книга Н. Бухарина «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии». Эта книга стала главным и узаконенным учебным пособием по истмату на всех уровнях идеологического образования в СССР — от вузов до рабочих кружков. С 1921 по 1929 г. она выдержала более 10 изданий в СССР. Грамши выбрал именно эту книгу для критического анализа. В ней, по его мнению, было дано наиболее систематическое изложение механистической и «экономистской» версии марксизма. Он напомнил представления «реалистов» о том, что в экономике и общественных процессах нет «объективных» законов. Грамши в труде «Тюремные тетради» уделил книге Бухарина большую главу.
Он писал: «Так называемые социологические законы, которые выдают за причины — такое-то явление происходит по такому-то закону и т. д., — не несут ни малейшей причинной нагрузки, они почти всегда оказываются тавтологиями и паралогизмами. Обычно он и всего лишь дубликат наблюдаемого явления. Описывают факт или ряд фактов, механически, абстрактно обобщая, полученное соотношение сходства возводят в закон и приписывают ему причинную функцию…
Историческая диалектика подменяется законом причинности, поисками правильности, нормальности, единообразия. Но каким образом из представлений подобного типа может вытекать преодоление, «переворачивание практики»?..
Постановка этой проблемы как проблемы поиска законов, поиска какого-то постоянства, регулярности, единообразия связана с требованием, которое выглядит несколько по-детски наивно, — решить раз и навсегда практический вопрос о предсказуемости исторических событий» [221, с. 137, 146, 147].
Грамши отметил, что внеисторичность нарождавшегося советского истмата особенно ярко проявлялась в том, как в «Популярном очерке» представлялись воззрения прошлого. Он пишет: «Оценивать все философское прошлое как бред и помешательство значит не только впадать в ошибку антиисторицизма, поскольку исходит из анахроничной претензии на то, чтобы и в прошлом обязаны были думать так же, как сегодня, — это есть и самый настоящий пережиток метафизики, поскольку предполагает существование догматического сознания, годного для всех времен и народов, с позиций которого и выносится суд над прошлым. Методический антиисторицизм есть не что иное, как метафизика…. В “Популярном очерке” прошлое квалифицируется как “иррациональное” и “чудовищное”, и история философии превращается в исторический трактат по тератологии [т.е. наука об уродствах], поскольку исходит из метафизического воззрения». (Это взято из раннего испанского издания. Тогда это читалось очень красноречиво. Эта установка Бухарина долго применялась, так что часто философское знание, полученное вне истмата, нам представлялось как какое-то уродство. А в 1980-е годы нам представили советское прошлое как «иррациональное» и «чудовищное», которое нам заставили наблюдать во время перестройки, – как будто прямо предписано бухаринским истматом).
Далее Грамши показывает, что очернение прошлого вовсе не просвещает трудящихся и не играет никакой мобилизующей роли. Совсем наоборот — оно разоружает их, создавая иллюзию, что они чего-то знают только потому, что принадлежат к «настоящему». Развивая представление об идеологии, Грамши особое место уделил доказательству того, что никакая идеология не может быть универсальной.
В ряде мест Грамши объясняет причины, по которым истмат так легко сочетается с обыденным сознанием и получает столь широкое распространение. Особо неблагоприятным был его прогноз в связи с изучением труда Бухарина: «Исторический материализм имеет тенденцию превратиться в идеологию в худшем смысле слова, иными словами, в абсолютную и вечную истину. В особенности это происходит тогда, когда он смешивается с вульгарным материализмом, как это имеет место в “Популярном очерке” [учебнике Бухарина]».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments