sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Category:

Гл. 15. Становление политэкономии СССР и антропология (2)

К моменту революции состав населения России был представлен 85% крестьян и промышленных рабочих примерно 5%. Эта общность и определяла антропологию России. Мировоззрение этой массы трудящихся влияло и на остальные группы – сословное патерналистское общество еще не было преобразовано в классовое общество. Многие ценности, традиции и нормы соединяли общество.
Вот один штрих: Николай I регулярно выдавал деньги всем действительно нуждающимся семьям казненных и сосланных декабристов. Это был его долг патриархального государства. При этом он лично и скупо считал, прибавлял, убавлял. Все это делалось на уровне государственной тайны, которая хранилась всеми причастными к ней лицами под строжайшим контролем. Сложные чувства, которые возникли бы в обществе, узнай оно об этих неудобных делах, были исключены этой цензурой. Иррациональность и совесть в этом вопросе была под замком.
Но такие поступки происходили в разных общностях, и даже сейчас они бывают. Что они переживали? Многие читали такую историю, о которой почти одинаково рассказали три достойных человека – В.М. Молотов, маршал А.Е. Голованов и маршал А.М. Василевский (записал Феликс Чуев): «Как вспоминал В.М. Молотов со слов маршала, однажды Сталин пригласил Василевского и стал расспрашивать его о родителях. А у него отец — сельский священник, и маршал не поддерживал с ним отношений.
— Нехорошо забывать родителей, — сказал Сталин. — А вы, между прочим, долго со мной не расплатитесь! — он подошёл к сейфу и достал пачку квитанций почтовых переводов.
Оказывается, Сталин регулярно посылал деньги отцу Василевского, а старик думал, что это от сына» [261].
Но важнее детальное изложение традиции взаимной помощи крестьян России. Вот фрагмент из «Письма первого» А.Н. Энгельгардта. Он пишет о системе помощи хлебом, которая практически распространялась на целые губернии. Видимо, Энгельгардт глубоко прочувствовал такую солидарность и такую культуру.
Вот сокращенный текст: «В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови; почти каждому приходится прикупать хлеб, а кому купить не на что, те посылают детей, стариков, старух в “кусочки” побираться по миру… Дети еще до Кузьмы-Демьяна (1-го ноября) пошли в кусочки… В конце декабря ежедневно пар до тридцати проходило побирающихся кусочками: идут и едут, дети, бабы, старики, даже здоровые ребята и молодухи. Совестно молодому парню или девке, а делать нечего, – надевает суму и идет в мир побираться. В нынешнем году пошли в кусочки не только дети, бабы, старики, старухи, молодые парни и девки, но и многие хозяева. Есть нечего дома, – понимаете ли вы это? Сегодня съели последнюю ковригу, от которой вчера подавали кусочки побирающимся, съели и пошли в мир…
“Побирающийся кусочками” и “нищий” – это два совершенно разных типа просящих милостыню. Нищий – это специалист; просить милостыню – это его ремесло… Нищий, большею частью калека, больной, неспособный к работе человек, немощный старик, дурачок… Побирающийся кусочками одет, как всякий крестьянин, иногда даже в новом армяке, только холщевая сума через плечо; соседний же крестьянин и сумы не одевает – ему совестно, а приходит так, как будто случайно без дела зашел, как будто погреться, и хозяйка, щадя его стыдливость, подает ему незаметно, как будто невзначай, или, если в обеденное время пришел, приглашает сесть за стол; в этом отношении мужик удивительно деликатен, потому что знает, – может, и самому придется идти в кусочки…
Побирающийся кусочками стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом: “Подайте, Христа ради”. Никто не обращает внимания на вошедшего, все делают свое дело или разговаривают, смеются, как будто никто не вошел. Только хозяйка идет к столу, берет маленький кусочек хлеба, от 2-х до 5-ти квадратных вершков, и подает. Тот крестится и уходит. Кусочки подают всем одинаковой величины – если в 2 вершка, то всем в 2 вершка; если пришли двое за раз (побирающиеся кусочками ходят большею частью парами), то хозяйка спрашивает: “вместе собираете?”; если вместе, то дает кусочек в 4 вершка; если отдельно, то режет кусочек пополам.
У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошади, коровы, овцы, у его бабы есть наряды – у него только нет в данную минуту хлеба; когда в будущем году у него будет хлеб, то он не только не пойдет побираться, но сам будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то будет сам подавать кусочки…
Когда у мужика вышел весь хлеб и нечего больше есть, дети, старухи, старики, надевают сумы и идут в кусочки побираться по соседним деревням. Обыкновенно на ночь маленькие дети возвращаются домой, более взрослые возвращаются, когда наберут побольше. … Нынче в средине зимы часто встречаем подводу, нагруженную кусочками, и на ней мужика с бабой, девкой или мальчиком. Побирающийся на лошади собирает кусочки до тех пор, пока не наберет порядочную подводу; собранные кусочки он сушит в печи, когда его пустят ночевать в деревне. Набрав кусочков, он возвращается домой, и вся семья питается собранными кусочками. ... Кусочки на исходе – опять запрягают лошадь и едут побираться. Иной так всю зиму и кормится кусочками, да еще на весну запас соберет; иногда, если в доме есть запас собранных кусочков, подают из них. Весной, когда станет тепло, опять идут в кусочки дети и бродят по ближайшим деревням…
Не подать кусочек, когда есть хлеб, – грех. Поэтому и старуха стала подавать кусочки, не спросясь у меня, и я думаю, что если бы я запретил ей подавать кусочки, то она бы меня выбранила, да, пожалуй, и жить бы у меня не стала.
Кусочки старуха подает всем одинаковой величины – только солдатам (отставным, бессрочным, отпускным) старуха подает побольше, кажется, потому, что солдатам запрещается или запрещалось прежде (я этого наверно не знаю) просить милостыню» [88, с. 20-24].
Как говорили сами крестьяне: «Если нарушить общину, нам и милостыню не у кого попросить будет».
Вебер, сравнивая типы традиционной культуры в разных обществах, предвидел, что в России революция 1905-07 гг. «по всей вероятности мощно усилит в экономической практике, как и в экономическом сознании масс, архаический, по своей сущности, коммунизм крестьян», и что буржуазная реформа российских либералов «должна замедлить развитие западноевропейской индивидуалистической культуры». Это предвидение Вебера точно состоялось в 1917 г. Для нас сейчас очевидно, что антропология подавляющей массы населения России (общинный «коммунизм крестьян») кардинально развела пути политэкономии Маркса и советской политэкономии.
В начале ХХ века в населении России произошел быстрый сдвиг в структуре антропологии. Крупные («старорусские») капиталисты вроде Рябушинских, Морозовых или Мамонтовых, по своему типу мышления не походили на западных буржуа-индивидуалистов. В 1905 г. годовой доход свыше 20 тыс. руб. (10 тыс. долл.) от торгово-промышленных предприятий, городской недвижимости, денежных капиталов и «личного труда» получали в России, по подсчетам Министерства финансов, 5739 человек. Экспансия капитализма вызвала радикальное отвержение. Группа московских миллионеров, выступив в 1906 г. в поддержку столыпинской реформы, заявила: «Дифференциации мы нисколько не боимся... Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы — англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем» (см. [262]).
Крупнейшие фабриканты и заводчики требовали правового порядка «как в Западной Европе и Америке, где от этого промышленность не только не пострадала, но достигла, наоборот, такого расцвета, которого далеко еще не наблюдается в России». Более того, что население России увидело лицо «молодых» капиталистов и элитарных интеллектуалов, но и Маркс напомнил: «Гоббсова bellum omnium contra omnes [война всех против всех – К-М], … где гражданское общество предстает как “духовное животное царство”, тогда как у Дарвина животное царство выступает как гражданское общество». И эта структура укоренилась до сих пор как элемент многих политэкономий западного капитализма.
Учтем, что Р. Франк в своей книге «Дарвиновская экономика. Свобода, конкуренция и общее благо» (М., 2013) утверждает, что современная экономика уже перестала быть экономикой Адама Смита и действует по принципам дарвиновского естественного отбора. Т.е. собственная выгода отдельной личности уже не «направляется к достижению выгоды и пользы для всего общества», как постулировал А. Смит, а обеспечивает интересы только высших слоев общества за счет все нарастающего разорения всех остальных (см. [248, с. 79]. Это значит, что после Адама Смита нормы антропологии западного капитализма стали более радикальными – они вошли, как сказал Маркс, в состояние «дарвиновской экономики». Мы пока топчемся в прихожей.
Было очевидно, что после 1905 г. сдвиг крестьян и рабочих против капитализма будет нарастать. Этот сдвиг превратился в ключевой элемент ядра антропологической системы. Хотя ряд групп, общностей, партий и этносов втянулись в гражданскую войну против советской власти, большинство их участников были противниками капитализма. П.П. Рябушинский на совещании русской эмиграции в 1920 г. так объяснил причины их поражения: «Многие из нас давно предчувствовали катастрофу, которая теперь потрясает всю Европу, мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины и вместе с нами ошибся весь мир. ... Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила» [208, с. 80].
Однако, споры экономистов о политэкономии социализма в СССР практически изъяли из нее антропологию (и многие другие важные аспекты). Неявно экономисты-марксисты опирались на «Капитал» и считали, что идеология подавила антропологию как предрассудок – как в среде крестьян, так и рабочих, тем более, интеллигенции. Это была грубая ошибка.
Западная модель человека как индивида, ведущего «войну всех против всех», будучи внедрена в общественное сознание и социальный порядок, влияет на формирование человека, в большой степени определяет его ценностные установки. Ф. фон Хайек, говоря о необходимости искоренения в человеке природных инстинктов сострадания и солидарности как условии эффективного функционирования рыночной экономики, переносит эту идолатрию уже в середину ХХ века (см. [263]).
Пpинципиально иной подход к отношению людей дpуг к дpугу, их общению, пpотивостоянию и связям мы видим у pусских философов. Беpдяев заявлял: «Каждый отвечает за всех». Он считал, что только пpаведные дела сплачивают людей в обpетении вечной свободы: «Спасение возможно лишь вместе с дpугими людьми» (см.[264, с. 70, 71]).
М. Вебер, объясняя отличие русского общества от буржуазных западных обществ, приводит важный довод: к 1905 г. в России понятие «собственность» утратило свой священный ореол даже для представителей буржуазии в либеральном движении. Как пишет исследователь трудов М. Вебера А. Кустарев, «таким образом, ценность, бывшая мотором буржуазно-демократических революций в Западной Европе, в России ассоциируется с консерватизмом, а в данных политических обстоятельствах даже просто с силами реакции» [101].
Вот красноречивый пример разных антропологических типов общностей крестьян – советских и германских. Ведь крестьянское хозяйство в контексте разных культур формирует совершенно разные этнические типы. Это описал писатель И.Л. Солоневич, который был в Германии во время Второй мировой войны.
Он пишет: «Русский крестьянин и немецкий бауэр, конечно, похожи друг на друга: оба пашут, оба живут в деревне, оба являются землеробами. Но есть и разница.
Немецкий бауэр — это недоделанный помещик. У него в среднем 30—60 десятин земли, лучшей, чем в России, — земли, не знающей засух. У него просторный каменный дом — четыре-пять комнат, у него батраки, у него есть даже и фамильные гербы, имеющие многовековую давность. Исторически это было достигнуто путем выжимания всех малоземельных крестьян в эмиграцию: на Волгу и в САСШ, в Чили или на Балканы. Немецкий бауэр живет гордо и замкнуто, хищно и скучно. Он не накормит голодного и не протянет милостыни “несчастненькому”.
Я видел сцены, которые трудно забывать: летом 1945 года солдаты разгромленной армии Третьей Германской Империи расходились кто куда. Разбитые, оборванные, голодные, но все-таки очень хорошие солдаты когда-то очень сильной армии и для немцев все-таки своей армии. Еще за год до разгрома, еще вполне уверенные в победе, немцы считали свою армию цветом своего народа, своей национальной гордостью, своей опорой и надеждой. В мае 1945 года эта армия разбегалась, бросая оружие и свое обмундирование… С наступлением ночи переодетые в первые попавшиеся лохмотья остатки этой армии вылезали из своих убежищ и начинали побираться по деревням. Немецкий крестьянин в это время был более сыт, чем в мирные годы: города кормились в основном “аннексиями и контрибуциями”, деньги не стоили ничего, товаров не было – и бауэр ел вовсю. Но своему разбитому солдату он не давал ничего.
В сибирских деревнях существовал обычай: за околицей деревни люди клали хлеб и пр. для беглецов с каторги… Там, в России, кормили преступников – здесь, в Германии, не давали куска хлеба героям. Бауэр и крестьянин – два совершенно разных экономических и психологических явления. Бауэр экономически – это то, что у нас в старое время называли “однодворец”, мелкий помещик. Он не ищет никакой “Божьей Правды”. Он совершенно безрелигиозен. Он по существу антисоциален» [234, с. 152-153].
Но ведь и после войны рабочих ФРГ, бывших пролетариев, настигла буржуазная антропология. Вилли Бpандт, председатель Социал-демократической партии Германии в 1964—1987, федеральный канцлер ФРГ (1969—1974), лауреат Нобелевской премии мира (1971), пишет: «Индустpиальное общество Запада в течение длительного вpемени испытывает тенденцию к беспpецедентному индивидуализму, котоpая может иметь фундаментальное значение для всего будущего. Истоки этой тенденции – в повышении социального благосостояния, в pасшиpении возможностей обpазования и наличии основных социальных гаpантий. Исчезают тpадиционные обpазы жизни с глубокими коpнями. Это же можно сказать и о стаpой жизненно важной культуpе pабочего движения, в течение почти целого века обеспечивавшей тот коллективизм, котоpый давал тpудящимся и их семьям ощущение надежности и защиты с колыбели до гpобовой доски. Эта культуpа солидаpности потеpяла свое хаpактеpное значение» [265].
Угасание культуры солидаpности и создание после войны «общества потребления» воспитали в ФРГ новое поколение молодежи со слабым «материнским инстинктом» – болезнь среднего класса буржуазного общества. Этот сдвиг антропологии привел к тому, что с 1972 г. и до сих пор рождаемость ниже смертности. Население Германии подпитывается иммигрантами. В 2015 году доля населения с миграционными корнями составила 21% (а в группе «дети до 5 лет» — 36% из семей иммигрантов). Этот антропологический сдвиг поразил все народы, которые присоединились к системе западного капитализма.
Мы поздно поняли, что политэкономия Адама Смита и Маркса уже в 1917 г. стала историей, а наша «перестройка» – эффектной ловушкой. Экономика, политика и даже антропология быстрее изменяются и комбинируют новые технологии и методологии. Говорят, что надо быть весьма осторожными при рассмотрении новых метафор и парадигм, потому что, внедряя идеи и «картины мира» в основание мира, мы ведем к «постоянному изме¬нению самих событий». С другой стороны, искусственное торможение процессов развития общества и появления новых парадигм также недопустимо, и «тот, кто не применяет новые средства, должен ожи¬дать новых бедствий — время является величайшим новатором» (Френсис Бэкон).
Питер Друкер («отец менеджмента») отмечал, что «каждые несколько сотен лет в западной истории происходят резкие трансформации, в которых общество перестраивает себя: свое видение мира, базисные ценности, социальную и политическую структуры, свое искусство, основные институты. Пятьдесят лет назад это был новый мир, и люди, родившиеся тогда, не могли даже вообразить мир, в котором жили их прадеды и родились их собственные родители».
Теперь, чтобы вновь войти в разумную колею, из которой выбивались полвека шаг за шагом, требуется рассмотреть и обдумать логику наших решений и наших ошибок. Нам надо учиться на прошлом и нынешнем, на провалах и победах, на Западе и Востоке.
Известный американский антрополог Маpшалл Сахлинс пишет о ключевой системе капитализма, которую создавали четыре века: «Полностью pыночная система относится к истоpическому пеpиоду, когда человек стал свободным для отчуждения своей власти за сходную цену. Некотоpые вынуждены делать это потому, что не имеют сpедств пpоизводства для независимой pеализации того, чем они обладают. Это – очень необычный тип общества, как и очень специфический пеpиод истоpии. Собственнический индивидуализм включает в себя стpанную идею, котоpая указала, что есть плата за освобождение от феодальных отношений, – что люди имеют в собственности свое тело, котоpое имеют пpаво и вынуждены использовать, пpодавая его тем, кто контpолиpует капитал... В этой ситуации каждый человек выступает по отношению к дpугому человеку как собственник. Фактически, все общество фоpмиpуется чеpез акты обмена, посpедством котоpых каждый ищет максимально возможную выгоду за счет пpиобpетения собственности дpугого за наименьшую цену» [31, с. 128-129].
Это суждение о базовом пеpиоде капитализма для нас полезно, так как в начале советской экономики возникли противоречия в представлении политэкономии социализма – и в возможности использовать политэкономию Маркса. Практики революции, войны и становления СССР интуитивно и из опыта считали, что для построения новой России на своей культуре и антропологии «Капитал» не годился. С самого 1918 г. это объяснял Грамши на основе политической философии, а с 1925 г. Кейнс объяснял исходя из развития Великой депрессии на Западе и новых возможностей СССР. А уже в 1980-е годы, на опыте неолиберализма, Сахлинс показал динамику рыночной системы капитализма с точки зрения антропологии: «резкие трансформации» и необычный тип буржуазного общества.
Из этого было очевидно, что российские крестьяне действовали для освобождения от феодальных отношений, отвергая собственнический индивидуализм, а укрепляли общину и культуру «русского коммунизма» (Вебер). Было видно, чем отличались антропологии индивидов собственников буржуазного общества и советских трудящихся (и даже большой части собственников и либералов). Из этого вытекал вывод: было невозможно соединить политэкономию капитализма с советской политэкономией.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments