sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Categories:

Гл. 15. Становление политэкономии СССР и антропология (3)

Добавим еще одно полезное суждение. М. Сахлинс предупреждал в книге «Культура и практические представления» (1978): «Исторический материализм является истинным самосознанием буржуазного общества, ограниченным, однако, рамками самого этого общества. Рассматривая производство как натурально-прагматический процесс удовлетворения потребностей, вместе с буржуазной экономической наукой оно [буржуазное общество] рискует поднять отчуждение людей и вещей на более высокий когнитивный уровень… Если это произойдет, марксистская антропология будет неотличима от ортодоксальной экономики, как будто исследователь одурачен тем же товарным фетишизмом, который завораживает участников процесса.
Рассуждая о производстве и движении товаров исключительно с точки зрения их денежных выражений (меновых стоимостей), исследователь упускает из рассмотрения культурный код конкретных свойств, определяющий “полезность” и таким образом оказывается не способным понять что собственно было произведено.... В таком виде представляется наше буржуазное общество и типичная средняя мудрость его общественных наук» [266].
Поскольку в последние тридцать лет наши государство и общности (элита, средний класс и т.п.) пытаются войти «клуб капитализма», а другие общности – пытаются избежать этого, то и тем, и другим следовало бы пройти ликбез упрощенной модели западного капитализма и модели России и СССР – хотя бы в ХIХ и ХХ веках. Сейчас общество и политический класс слишком глубоко погрузились в невежество. Это – сбой нашего образования и даже уже антропологии.
И в других главах будут появляться суждении и образы, близкие к понятиям и логике антропологии. Например, мы говорили о доминирующих общностях, которые подавляли интересы и ценности «молчаливых» общностей, независимо от величины массы. Но структура общества и народы (нации) изменяются быстрее, чем думает население и власть. Незаметно развивается и вырастает небольшая группа и становится «дрожжами» для недовольных. Чаще всего возникают сообщества диссидентов во время резкого изменения образа жизни, смены направления политики, появления на общественной сцене молодого поколения с новой картиной мира с разрывом памяти и мировоззрения старших поколений, и т.д.
Но в период 1920-1953 гг. легитимность советской власти и образ будущего определили стабильность антропологии доминирующих общностей. Ленин сказал по этому поводу на XI съезде РКП(б): «История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества – это вещь в политике совсем не серьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо» [267].
В.Г. Белинский «Чужое, извне взятое содержание никогда не может заменить ни в литературе, ни в жизни отсутствия своего собственного, национального содержания. … Мы, наконец, поняли, что у России была своя история, нисколько не похожая на историю ни одного европейского государства, и что ее должно изучать и о ней должно судить на основании ее же самой, а не на основании историй, ничего не имеющих с нею общего, европейских народов» [268]. Эту идею Сталин воспринял и хорошо усвоил, а поэтому не особенно полагался на исторический материализм и учение Маркса в своей практической деятельности.
А. Блок написал в 1908 г. статью «Народ и интеллигенция»: «Народ и интеллигенция – это два разных стана, между которыми есть некая черта. И как тонка эта черта между станами, враждебными тайно… Люди, выходящие из народа и являющие глубины народного духа, становятся немедленно враждебны нам; враждебны потому, что в чем-то самом сокровенном непонятны» [269].
Но в ходе становления обновленных систем (особенно образования, здравоохранения, науки и культуры) старая интеллигенция в массе своей согласилась с советским строем, и разрыва с новой молодой интеллигенцией не произошло. Однако надо сказать, что кроме согласия и признания легитимности СССР большинством населения, для строительства советской антропологии должны были действовать активные группы – это авангард, а за ним актив. Это лидеры, которые работают на «переднем крае». Они не назначаются администрациями, не избираются на съездах – их «выдвигают», не сговариваясь, и они, даже не осознавая, создают сообщество. Конструирование таких групп и сообществ – это целая мультидисциплинарная область.
«Группу, мобилизованную вокруг общего интереса и обладающую единством действия, нужно производить, создавать путем постоянной целенаправленной работы – социально-культурной и в то же время политической». Метафорически можно изобразить социальную группу в виде кометы – «твердое ядро» институций и практических групп (т.к. в реальности каждая социальная группа имеет несколько фракций, то есть несколько конкурирующих между собой «ядер»), а также ярко светящаяся, но не структурированная «голова» (активисты-непрофессионалы) и огромный мерцающий «хвост». На деле сущность ее обусловлена «ядром» [270].
В нашем случае работали великие конструкторы партий и армий. Известно, что вперед вышли партия большевиков и Красная армия, об этом много написано. Но стоит в одном абзаце упомянуть такие группы, которых тогда называли Красные сотни. Это – молодежь, прошедшая Первую мировую и Гражданскую войны, в основном они были командирами среднего и низшего звена, из малых городов и деревень центральной России.
В ходе Гражданской войны они стали рядом с большевиками доминирующими общностями в становлении антропологического типа. Историки писали: «В конце Гражданской войны Красная армия, составлявшая 5 млн. человек, превратилась в основной канал набора в большевистскую партию. Ветераны Красной армии образовали костяк советской администрации. Представители нового поколения гражданской войны из провинций сформировали новый растущий элемент в партии. Сталин мог уверенно опереться на новое поколение гражданской войны родом из провинций» [193].
И стоит учесть мнение Л.Д. Троцкого: «Немаловажную роль в формировании бюрократии сыграла демобилизация пятимиллионной Красной армии: победоносные командиры заняли ведущие посты в местных советах, в хозяйстве, школьном деле. У нового правящего слоя скоро оказались свои идеи, свои чувства и, что еще важнее, свои интересы» [271].
Большую статью В.Е. Соболев назвал «Сталин построил третью Россию». По сути это была единая сплоченная харизматической общность, авангард нового поколения (Сталин даже художественно представил эту общность как «орден меченосцев»). Наши старики хорошо знали качества этих людей, это была общность особого антропологического типа – «так закалялась сталь».
Автор статьи писал об одной особенности этой группы: «Трудность проблемы с идентификацией идеологии СССР этого периода заключается в том, что теория коммунизма К. Маркса, взятая в упрошенном изложении, действительно имеет некоторые совпадения с обыденным сознанием “красных сотен”. Поэтому “красные сотни” легко восприняли предельно упрошенное изложение теории марксизма. Кроме этого, у “красных сотен” не было и времени на создание собственной идеологии. Еще более просто коммунистические идеи было воспринять широким массам Простонародной Руси» [272].
Но население России в период революций, войны и восстановления было еще далеко от политэкономии капитализма Маркса – в экономике, мировоззрении, и антропологии. В России вырабатывали формы будущего (названого «социализмом») и пути к нему. Что могли советские мыслители почерпнуть для этого проекта из «Капитала» Маркса? Маркс не оставил никаких разработок социализма, а русским революционерам запретил мешать развитию капитализма.
Это было известно после 1905 г. А в 1975 г. у французских марксистов была беседа («Смерть отца»). Ж. Рансъер (ученик Альтюссера) сказал: «Ясно, что Маркс не имел понятия о множестве культурных реалий и, например, противопоставление им базиса и надстройки по отношению к реалиям крестьянской жизни работает очень плохо. К примеру, все, кто хотел проводить аграрные реформы, руководствуясь постулатами марксизма, обычно терпели полную неудачу. Еще опаснее то, что Маркс также был убежден, что прогресс происходит за счет становления белого, предприимчивого человека. Он, к примеру, советовал индусам ничего не делать, потому что революцию совершит именно английский пролетариат.
Есть также целый ряд вещей, к которым был закрыт доступ в марксистской революции. Да и сам Маркс помешал развиться большому числу отраслей знания, о которых не имел представления... А значит, именно здесь располагается огромное поле работы для будущих теоретиков» [249, с. 155].
А недавно Т. Иглтон (философ, марксист, ведущий британский литературовед) писал, что Маркс «демонстрирует очень мало интереса к будущему вообще», а «в основном отмалчивался относительно того, что может ждать нас впереди», – он «считал социализм неизбежным, но поразительно мало высказывался о том, на что он будет похож» (см. [273, с. 98, 99]). Это было видно по «Капиталу», а нынешней образованной молодежи полезно в этом разобраться.
Но с идентификацией идеологии СССР «красными сотнями» трудностей не было. Поверхностная риторика протестов и лозунгов не связывала смыслы «теории коммунизма К. Маркса» с «коммунистическими идеями широких масс Простонародной Руси». Под пленкой риторики в «красных сотнях» был здравый смысл. Ортега и Гассет предупреждал уже в 1930 г. в «Восстании масс»: «В Москве существует тонкая пленка европейских идей – марксизм, – рожденных в Европе в приложении к европейским проблемам и реальности. Под ней – народ, не только отличный от европейского в этническом смысле, но, что гораздо важнее, и другого возраста, чем наш. Это народ еще бурлящий, то есть юный... Я жду появления книги, в которой марксизм Сталина был бы переведен на язык истории России. Потому что именно в том, что он имеет от русского, его сила, а не в том, что он имеет от коммуниста» [274].
Тонкая пленка риторики и идей Маркса не мешала нашему «бурлящему народу» строить свое новое жизнеустройство, но на малочисленную интеллигенцию «пленка европейских идей» оказывала сильное воздействие. Группы интеллектуалов расходились к разным философским представлениям, теориям и прогнозам. Проблема в том, что большинство левой интеллигенции практически не знала фундаментальных основ Маркса и не могла объяснить массам, что их коммунизм был совсем другим, чем у Маркса. Ведь у него было очень важное утверждение о типе антропологии общностей трудящихся, не достигших до норм культуры капитализма. Этот текст Маркса жестко (даже жестоко) отвергал «грубый коммунизм» работников традиционного общества – прежде всего крестьян и пролетариев в первых поколениях. (Вебер называл «крестьянский коммунизм» архаическим, – в том смысле, что общинные крестьяне крепко держались за нормы и ценности традиционного общества, в то время как современные граждане приняли нормы и ценности буржуазии).
Когда читаешь это суждение Маркса, кажется, что он говорит именно о русских общинных крестьян, о которых он много писал. См. в главе 6 о «грубым коммунизме», который «есть только форма проявления гнусности частной собственности».
Напомним очень важное современное суждение Г.С. Батыгина: «Марксизм создан не столько его великим автором и интеллектуалами-интерпретаторами, сколько неискушенной аудиторией… Парадоксальность ситуации заключается в том, что изощренный, гегелевской пробы, марксистский интеллектуализм предрасположен к профанному бытованию и превращению в бездумную революционную “силу”… В таких условиях и народная речь, и политическая демагогия, и официальный язык становятся проводником элитарных идей… Лексикон философии и политической теории сводился к прецедентным текстам, аллюзиям и иносказаниям, обозначавшим определенные фрагменты из корпуса первоисточников марксизма» [120, с. 40-41, 57].
Г.С. Батыгин сделал важное наблюдение: лексикон марксизма стал профанным бытованием советских масс. Но он не успел (или не хотел) представить график или карту этого процесса. Ведь в 1920-30-е годы массовая аудитория была реально неискушенной в марксизме. Она выполняла великие задачи, о которых она знала и верила в их будущее. Наше население было в состоянии антропологического оптимизма. Тогда «интеллектуалы-интерпретаторы» не могли вести занятия по изучению доктрин и понятий политэкономии капитализма из «Капитала».
Даже внепартийной легальной оппозиции не сложилось. Раскол произошел осенью 1927 г. именно в партии – в первичных организациях партии была проведена дискуссия, и все должны были сделать выбор из двух платформ. В дискуссии приняли участие 730 862 человека, за платформу оппозиции проголосовали всего 4120 членов партии (плюс 2676 воздержавшихся). За платформу Троцкого выступали и голосовали 0,56% членов партии. Дискуссии о политэкономии Маркса вели группы экономистов, а не красные сотни.
Сейчас, вероятно, молодежь с трудом представляет фундаментальный фактор, на который не обратило внимания наше образование: советское общество до 1950-х годов было скреплено механической солидарностью. Это значит, что подавляющее большинство граждан по своему образу жизни, культуре и мировоззрению были очень близки. Особенно после Гражданской войны и до конца 1950-х гг. население было в состоянии «надклассового единства трудящихся». Война и бедствие, а позже победа, еще сильнее сплотили советских людей. Основная масса интеллигенции и служащих госаппарата, даже уже с высшим образованием, вышла из рабочих и крестьян. Она в главном мыслила в согласии с большинством. В этой главе состояние населении можно назвать: антропологическое единство.
Такое единство (и тем более Победа и культ Сталина) было важным фактором, чтобы вожди и академики не видели ростков новых угроз. А прогнозы и предвидения не замечали. В 1924 г. А.В. Чаянов сделал важное суждение и прогноз (экономисты их игнорировали): «В системе государственного коммунизма не существует ни одной из народнохозяйственных категории, типичных для рассмотренных нами экономических укладов. Исключением является чисто технический процесс производства и воспроизводства средств производства.
Нарисованная нами картина, отражающая морфологию системы, мало способствует уяснению ее динамики. Но это, по-видимому, возможно лишь при длительном изучении режима и его функционирования и не ранее того, как его идеологи и теоретики создадут стройную организационную теорию».
И он добавил подстрочный комментарий в виде трех вопросов. Вот 3-й вопрос: «Какие меры могут предотвратить опасные возникновения в социалистическом обществе на основе новых производственных отношений новой классовой прослойки, которая могла бы создать такие формы распределения социального дохода, при которых режим в целом утратит присущее ему первоначально высокое идейное содержание?» [203, с. 139].
Сталин тоже сказал, о других угрозах в 1937 г.: «Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным. Это не только гнилая теория, но и опасная теория, ибо она усыпляет наших людей, заводит их в капкан, а классовому врагу даёт возможность оправиться для борьбы с советской властью» [275].
Мы, студенты 1 курса Химфака МГУ, это услышали после ХХ съезда КПСС. Преподаватель представил нам это утверждение Сталина абсурдом, даже посмеялся. Тогда мы с приятелями это не посчитали абсурдом, мрачно задумались, но не нашли понятных оснований для такого вывода Сталина. Классовых врагов среди нас не было, и почему «с каждым нашим продвижением вперёд» враг «наших людей заводит в капкан»?
Между тем, ни мы, студенты, ни преподаватели, ни академики и даже руководители КПСС не видели, что всякие изменения, даже «каждые наши продвижения вперёд» создают риски. Это – был фундаментальный провал нашего образования и науки. Об этом и до сих пор не думаем.
Вот, изменение: в составе работников СССР быстро росла доля специалистов с высшим образованием: в 1929 г. высшее законченное образование имели 0,23 млн человек, в 1940 г. — 0,9, в 1950 г. — 1,4, в 1960 г. – 3,55, в 1970 г. – 6,9, в 1980 г. – 12,1, а в 1989 г. – 20,2 млн человек (14,5%). Каждая эта группа становилась специфическим сообществом – со своим профессиональным языком, теориями и методами. Это сообщество формировалось как сгусток субкультуры.
Например, в 1953 г. в МГУ открылся новый университетский городок. В одном ряду стояли здания трех больших факультетов – физики, химии и биологии. Эти три сообщества так сильно различались, что их действительно можно было считать субкультурами. Разные картины мира, разные «образы жизни» в своих науках, уклады их сообществ. В 1958 г. химики и физики три месяца рядом жили и работали на целине, и удивительно было увидеть явно разные социальные установки. Это было неожиданное и тяжелое открытие.
Тогда почти все чувствовали, что с середины 1950-х годов начался новый период жизненного цикла СССР. В момент смерти Сталина это прочувствовали даже школьники 7 класса. Учителя приходили заплаканные, и мы понимали – это вовсе не из-за культа личности. Все покатилось по другой дороге, и тревогу вызывала неопределенность. А уже в 8 классе произошел необъяснимый раскол – выделилась группа стиляг, и всем пришлось об этом думать. Возникла их консолидированная общность, которая ушла от нашей массы, хлопнув дверью. Это был тревожный сигнал.
После 1950-х гг. стало отходить в прошлое единомыслие, и возникло много социокультурных групп с разными инакомыслиями (большинство политикой пока не увлекалось). Однако, после восстановительного послевоенного периода консолидировались активные группы общностей, часть которых имела основания для антисоветских настроений. Это часть политизированного слоя, пострадавшего от репрессий 1930-х гг., особенно детей погибших – независимо от их вины или невиновности. Была общность бывших зажиточных крестьян, пострадавших в ходе коллективизации, а также успевших «самораскулачиваться» и даже хорошо устроиться в городах – опять же, нередко самую острую обиду затаили дети и даже внуки.
Но самые главные общности диссидентов организовались в тех этнических группах, которые были объектами антисоветской индоктринации со стороны и «шестидесятников» в СССР и идеологических служб холодной войны Запада.
Таким образом, к концу этапа о котором говорила эта глава, в образе жизни, структуре общества и в культуре возникли глубокие изменения. Важными частями этих изменений был сложный и болезненный переход от механической солидарности к органической. На оба этих процесса общественная мысль и советское обществоведение не отреагировали. В картине мира советской культуры сохранилась присущая традиционным обществам иллюзия стабильности системы ценностей и установок людей, а значит, и иллюзия стабильности общественного строя. Эту ошибку сделала монархическая власть Российской империи, но советское обществоведение из этой ошибки урока не извлекло и продолжало поддерживать веру в магическую силу харизмы Октябрьской революции и Победы.
Если верить откровениям А.Н. Яковлева, уже с 1960-х гг. влиятельная часть интеллектуальной бригады власти стала дрейфовать к антисоветскому берегу и, контролируя дискурс, дезинформировать и общество, и власть. Даже в 1970-80-е гг., когда уже были очевидны признаки мировоззренческого кризиса, идеологическая верхушка не ставила задач исследовать состояние массового сознания и оценить угрозы легитимности советскому строю.
Наше антропологическое единство расщепилось.
Но за примерно 36 лет СССР проделал огромное развитие и оставил нам наследие, которое дало новым поколениям ресурсов, чтобы возродить страну, народ и культуру. Советская система хозяйства сложилась в своих основных чертах в процессе индустриализации, войны и послевоенного восстановления. Этнические общности СССР были вовлечены в единое народное хозяйство. Оно изначально создавалось как экономическая система, которая позволила всем народам СССР избежать втягивания в капитализм как «общества принудительного и безумного развития».
Это – эпоха т.н. «мобилизационного социализма».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments