sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Categories:

Гл. 17. Религиозность, антропология и политэкономия (3, 4)

17.3. Роль религии для «просто человека»

Попытаемся разобраться в проблеме соглашения между идеологией марксизма (с его антирелигиозной программой) – и массой населения России с привычной религией (и ее структурами, укорененными в жизнеустройстве). Советское образование не говорило об этой проблеме и процессе ее изменения. Здесь пока что мы можем представить только «карту» этой проблемы и постепенно найти ее связи и противоречия.
Для начала коротко укажем роль ранних прото-религий в генезисе и развитии человека. Именно в социологии в исследовании религий возникло важное понятие коллективных представлений. Наблюдения показали, что религиозные представления не выводились из личного опыта, они вырабатывались только в совместных размышлениях и становились первой в истории человека формой общественного сознания. Как говорили антропологи, религиозное мышление социоцентрично. Именно поэтому первобытные религиозные представления и играли ключевую роль в этногенезе – даже самая примитивная религия являлась символическим выражением социальной реальности, посредством этого люди осмысливали свое общество как нечто большее, чем они сами.
Более того, локальные общности, занятые коллективным делом, создают в общем сознании религиозные представлении и символы, которые становятся главным средством этнической идентификации при контактах с другими общностями. Религия же порождает специфические для каждого этноса культурные нормы и запреты – табу. Одновременно в рамках религиозных представлений вырабатываются и понятия о нарушении запретов (концепция греховности). Все это и связывает людей в этническую общность. Ведь именно присущие каждой такой общности моральные (шире – культурные) ценности и придают им определенность, выражают ее идентичность, неповторимый стиль.
М. Элиаде проводит важное различение языческого культа и религии. У примитивного человека время сакрально, он в нем живет постоянно, все вещи имеют для него символический священный смысл. Религия же – качественно иной тип сознания, в ней осуществляется разделение сакрального и профанного (земного) времени. Это – введение истории в жизнь человека [294]. Человек начинает мыслить пространство и время в двух разных системах знания.
Строго говоря, первобытную религию правильнее было бы называть «космологией». Религия, как специфическая часть мировоззрения и форма общественного сознания, отличается от мифологических культов древних. Как пишет В.А. Чаликова (советский литературовед, философ и социолог), в современной западной традиции принято «научное представление о религии как об уникальном мировоззрении и мирочувствии, возникшем в нескольких местах Земли приблизительно в одно и то же время и сменившем предрелигиозные воззрения, обозначаемые обычно понятием “магия”. … Авторитетнейшая на Западе формула Макса Вебера указывает не на структурный, а на функциональный признак религии как уникального исторического явления. Этот признак – рационализация человеческих отношений к божественному, то есть приведение этих отношений в систему, освобождение их от всего случайного» [294, с. 253-254].
Получив возможность «коллективно мыслить» с помощью языка, ритмов, искусства и ритуалов, человек сделал огромное открытие для познания мира – он разделил видимый реальный мир и невидимый «потусторонний». Оба они составляли неделимый Космос, оба были необходимы для понимания целого, для превращения хаоса в упорядоченную систему символов, делающих мир домом человека. Причем эта функция религиозного сознания не теряет своего значения от самого зарождения человека до наших дней – об этом говорит М. Вебер.
Главным условием для становления человека послужила картина мира. Даже при капитализме человек требовал освобождения от сковывающих его структур, а подспудно требовал и ощущения включенности в упорядоченный и замкнутый Космос. Понятно, что человеку традиционного общества, труднее примириться с механистической картиной мира.
Например, вот как излагает мироощущение русского человека начала ХХ века А.Ф. Лосев: «Не только гимназисты, но и все почтенные ученые не замечают, что мир их физики и астрономии есть довольно-таки скучное, порою отвратительное, порою же просто безумное марево... Все это как-то неуютно, все это какое-то неродное, злое, жестокое. То я был на земле, под родным небом, слушал о вселенной, “яже не подвижется”... А то вдруг ничего нет, ни земли, ни неба, ни “яже не по¬движется”. Куда-то выгнали в шею, в какую-то пустоту, да еще и матерщину вслед пустили. “Вот-де твоя родина, — наплевать и размазать!” Читая учебник астрономии, чувствую, что кто-то палкой выгоняет меня из собственного дома и еще готов плюнуть в физиономию» [295].
Эти примеры были неявно элементами той политэкономии, которую требовало население советской России (СССР).
Исследователь мифологии О.М. Фрейденберг отметила в своих лекциях (1939/1940 г.): «Нет такой ранней поры, когда человечество питалось бы обрывками или отдельными кусками представлений… Как в области материальной, так и в общественной и духовной, первобытный человек с самого начала системен» [294, с. 265]. Эту же мысль подчеркнул В.В. Иванов (1986 г.): «Все, что мы знаем о тщательности классификации животных, растений, минералов, небесных светил у древнего и первобытного человека, согласуется с представлением о том, что идея внесения организованности («космоса») в казалось бы неупорядоченный материал природы («хаос») возникает чрезвычайно рано» [294, с. 266].
Такие же взгляды выразил А. Леруа-Гуран, автор фундаментальных трудов о роли символов в создании этнических общностей. Он сказал: «Мышление африканца или древнего галла совершенно эквивалентно с моим мышлением». В ХХ веке наши революционеры должны были бы учесть, что идеология Маркса в отношении религии устарела, а в буржуазной идеологии стала манипуляцией сознания. К нашему горю, образование отстало, власть и общество СССР в этой сфере опирались на неявное знание и здравый смысл, – но со сменой поколений этот ресурс иссякал.
Возможно, этот массив знания будет использован. Ценные сведения дали и проведенные в 1960-70-е годы полевые исследования в племенах Западной Африки. За многие годы изучения этнологом М. Гриолем племени догонов старейшины и жрецы изложили ему принятые у них религиозные представления о мире. Их публикация произвела большое впечатление, это была настолько сложная и изощренная религиозно-философская система, что возникли даже подозрения в мистификации. Вехой в этнофилософии стала и книга В. Дюпре (1975) о религиозно-мифологических представлениях охотников и собирателей из племен африканских пигмеев (см. [296]).
«Антирелигиозная пропаганда» позитивистов также игнорировала тот важнейший факт, что именно развитое религиозное знание стало фундаментом для рационализации мировоззрения. Внутренняя логика развития основных религиозных идей и была логикой рационализации, что показал М. Вебер. Как говорят, независимо от внутренних задач религии, «картины мира, которые создаются в ходе логического саморазвития основополагающих религиозных идей, воспринимаются мирянами как системы координат, позволяющих определять основные направления их жизнедеятельности, ее важнейшие цели».
Как пишет Ю.Н. Давыдов, независимо от внутренних задач религии, «картины мира, которые создаются в ходе логического саморазвития основополагающих религиозных идей, воспринимаются мирянами как системы координат, позволяющих определять основные направления их жизнедеятельности, ее важнейшие цели. Так, через деятельность мирян, руководствующихся идеями и представлениями, рационально упорядочиваемыми в «картинах мира», рациональность проникает в творимый ими – рукотворный, человеческий, исторический – мир: смысловым образом организованный мир культуры» [297].
Добавим, что обожествление природы – это творческий процесс, отвечающий духовным потребностям. К. Леви-Стросс считал, что мифологическое мышление древних основано на тех же интеллектуальных операциях, что и наука. Уже в рамках ранних религиозных представлений формировались эффективные системы знания о мире и человеке. А развитые мировые религии уже выполняли сложнейшую функцию рационализации мировоззрения. Хотя религиозное сознание вобрало в себя очень много структур сознания мифологического, возникновение религии – не продукт «эволюции» мифологического сознания, а скачок в развитии знания, разрыв непрерывности. Он аналогичен тому скачку, который означала Научная революция ХVII века. Религия вовсе не «выросла» из предрелигиозных воззрений, как и наука не выросла из натурфилософии Возрождения. И функцией религии, вопреки представлениям Маркса и Энгельса, является вовсе не утверждение невежественных представлений, а рационализация человеческого отношения к божественному.
При этом «рационализация отношения к божественному» мобилизует и присущие каждому народу видение истории и художественное сознание. Возникает духовная структура, занимающая исключительно важное место в центральной мировоззренческой матрице народа. Тютчев писал о православных обрядах: «В этих обрядах, столь глубоко исторических, в этом русско-византийском мире, где жизнь и обрядность сливаются, и который столь древен, что даже сам Рим, сравнительно с ним, представляется нововведением, — во всем этом для тех, у кого есть чутье к подобным явлениям, открывается величие несравненной поэзии... Ибо к чувству столь древнего прошлого неизбежно присоединяется предчувствие неизмеримого будущего» (см. [298]).
Это предчувствие надо изучать, потому что СССР служил охлаждающими стержнями реактора капитализма, и сейчас он разогревается. На Западе Ницше начал этот тяжелый проясняющий разговор, а немецкий теолог и философ Романо Гвардини написал в 1954 г.: «Нечестность Нового времени – двойная игра, с одной стороны, отвергавшая христианское учение и устроение жизни, а с другой – стремившаяся присвоить все, что они дали человеку и культуре. От этого в отношении христианина к Новому времени оставалась постоянная неуверенность. Повсюду он сталкивался с тем, что было изначально присуще христианству, а теперь обращено против него. ... Человек нового времени не просто утрачивает веру в христианское Откровение; у него начинает атрофироваться естественный религиозный орган, и мир предстает ему как профанная действительность» [299].
Сейчас очевидно, что воздух капитализма «насыщен враждебностью и угрозой» и его турбулентность почти во всех направлениях создает кризисы. Сейчас нам это видно. Но было бы очень полезно обсудить антирелигиозную доктрину Маркса. Для нас это важно потому, что его доктрина укоренилась и в интеллигенции царской России, и в идеологии СССР, и даже в культуре постсоветской Российской Федерации. Вероятно, причина, чтобы войти Марксу в отряд Вольтера, Фейербаха и др. потому, что главный его труд был предназначен капитализму как главной, глобальной формации. С юности эти постулаты он считал универсальными и отвергал антропологию. И первая когорта российских марксистов была индоктринирована в антирелигиозных представлениях. Например, Бакунин стал радикальным антиклерикалом, а в ходе развития марксизма и вторая когорта наших революционеров приняла понятия агрессивного атеиста, вплоть до большевиков и советской интеллигенции. После революции 1905-1907 гг. большая часть левых интеллигентов, особенно большевиков.
Но здесь мы не можем отклоняться от темы.

17.4. Религия, этнос и нациестроительство

Задачу консолидировать населения и делать из него общество, народ и даже нацию, почти все знают и многие понимают. Но многие не замечают, что в этой задаче необходима сложная система – духовная и материальная – мировоззрение. Чтобы создать такую систему, дееспособную и развивающуюся, требуются ценные ресурсы – знание и воображение, совесть и сила духа. Корнем мировоззрения является религия. Этот корень усложняется, у многих уходит в подсознание, а кто-то по разным причинах борется и с открытой религией, и с подсознанием, и со своей душой. Но у нас более простая проблема – немного увидеть и подумать о роли религии в соединении людей в общество как системы.
У нас позже, чем на Западе, сформировались научные области социологии, этнологии и антропологии. Возьмем у них ряд понятий и фактов.
Вот важный труд Э. Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни, тотемическая система в Австралии». Он показал, что самоосознание этнической общности проявляется в создании религиозного символа, олицетворяющего дух этой общности. На самых разных стадиях это были тотемы – представленная в образах растений или животных вечная сила рода, она же бог. Думая о себе, о своей общности и ее выражении в тотеме, изучая ее структуру, первобытные люди упорядочивали и классифицировали явления и вещи природного мира по принципу их родства. В этих классификациях выражались представления людей об их этнической общности. Дюркгейм изучил классификации австралийцев, а позже оказалось, что по тому же принципу, но со своей спецификой, построены классификации индейцев Северной Америки или классификации, отраженные в древнекитайской философии. Моделью для них служила общественная структура, сложившаяся в данной человеческой общности [49].
А К. Леви-Стросс подчеркивал смысл тотемизма как способа классификации явлений природы и считал, что средневековая наука (и даже в некоторой степени современная) продолжала использовать принципы тотемической классификации, включающую сотни видов. Он также указывал (в книге 1962 г. «Мышление дикаря») на связь между структурой этнической общности, тотемизмом и классификацией природных явлений: «Тотемизм устанавливает логическую эквивалентность между обществом естественных видов и миром социальных групп». Он писал, что мифологическое мышление древних основано на тех же интеллектуальных операциях, что и наука («Неолитический человек был наследником долгой научной традиции»).
В «Структурной антропологии» Леви-Стросс показывает, что первобытные религиозные верования представляли собой сильное интеллектуальное орудие освоения мира человеком, сравнимое с позитивной наукой. Он пишет: «Разница здесь не столько в качестве логических операций, сколько в самой природе явлений, подвергаемых логическому анализу… Прогресс произошел не в мышлении, а в том мире, в котором жило человечество» [296].
В.О. Ключевский пишет в «Курсе русской истории» о Киевской Руси: «Разноплемённое население, занимавшее всю эту территорию, вошло в состав великого княжества Киевского, или Русского государства. Но это Русское государство еще не было государством русского народа, потому что еще не существовало самого этого народа: к половине XI в. были готовы только этнографические элементы, из которых потом долгим и трудным процессом выработается русская народность. Все эти разноплемённые элементы пока были соединены чисто механически; связь нравственная, христианство, распространялось медленно и не успело еще захватить даже всех славянских племен Русской земли: так, вятичи не были христианами еще в начале XII в. Главной механической связью частей населения Русской земли была княжеская администрация с ее посадниками, данями и пошлинами. Во главе этой администрации стоял великий князь киевский» [300].
Становление русского государства в ХIV в. и формирование великорусского этноса ускорялось тем, что Московская Русь «вбирала» в себя и приспосабливала к своим нуждам структуры Золотой Орды. Это стало возможным и потому, что значительную часть татарской военной знати составляли христиане. Гумилев пишет: «Они (татары-христиане) бежали на Русь, в Москву, где и собралась военная элита Золотой Орды. Татары-золотоордынцы на московской службе составили костяк русского конного войска» [301].
А в 1930-х гг. Жданов в работе над учебники истории сказал: «Собирание Руси — важнейший исторический фактор». Тогда «Жданов перевернул и целый ряд других историографических положений, реабилитировав, в частности, некоторые аспекты истории церкви, например роль монастырей, поскольку они способствовали укреплению государства». Он объяснял, что важной причиной интеграции Украины и Грузии в Российскую империю (в период с 1654 по 1801 год) была религия, более близкая с российской, нежели с Польшой, Османской империи и Персии (см. [302, с. 65]).
Наконец, близкая для нас история – становление русского народа (великорусского этноса). Во всей системе факторов, которые определили ход этого процесса, православие сыграло ключевую роль. В тесной взаимосвязи наполнялись смыслом два важнейших для собирания народа понятий – русской земли и христианской веры. На этой основе строилась система знаний о России и русском народе, которая эффективно выполняла свои функции в течение шести веков и не утратила своей роли и сегодня. Кризисы этой системы сразу сказывались на состоянии народа и государства – мы знаем, как глубоко повлиял на ход истории России раскол русской Православной церкви в ХVII веке.
Исключительно важно для народов, наций и государств знание об их пространстве («родной земле», территории). Народы складывались, коллективно думая (рефлектируя) о своем пространстве и пространстве значимых иных. Разным системам знания о пространстве соответствуют разные формы, в которых его представляет себе человек, рождаются разные ритмы пространства и разные связанные с ним ценности (вспомним, например, стихи Блока и его образы пространства России в момент, когда она оказалась перед историческим выбором).
Это знание формировалось в сфере религиозной картины мира. Европеец Средневековья включал в свою систему локальное пространство, от которого почти не удалялся на расстояние более 25 миль. Движение русских землепроходцев связывают с «островным богословием» православия, с поиском «Преображения», при котором земное странствие связано с теозисом (обожествлением мира). Так было с движением на Север – как говорят, идея Преображения была для русских «центральным символом-иконой исторического освоения просторов полуночных стран». Еще в большей степени этот мотив был важен в освоении Америки, которая находилась «за морями и океанами» и понималась как «остров Спасения» [303].
Другое измерение пространства связано с космогоническими представлениями. Это как бы взгляд на территорию «с неба». В этой системе знания земное (социальное) пространство отражает строение космоса. Устройство города красноречиво говорит о мировоззрении народа. Например, христианский город представлял микрокосм с центром, в котором находится храм, соединяющий его с небом. А. Леруа-Гуран помещает в своей книге план Москвы как города, отражающего облик всего мира.
Все эти эпизоды представляют упрощенные схемы, без деталей. Наблюдатели и ученые выделяют факты, условия и действия, чтобы осветить главный вывод. Разбирать драмы народа и государства, приближая их картины к реальности, – это другой жанр повествования или обвинения. Надо взять за основу объективный факт: за время от 1917 г. до 1922 г. подавляющее большинство населения России достаточно наблюдало и обдумывало реальные процессы. И в результате состоялось соглашение общества (и народа) с Советской властью на основе образа будущего, коммунизма крестьян и рабочих, солидарности трудящихся и народов. Другие политические системы к концу Гражданской войны доверия не получили. В этих условиях большинство верующих (особенно тех, чье мировоззрение соединялось в картине мира с «народным православием») решили на время перетерпеть конфликт большевиков и Церкви.
Это был период, когда верующие и атеисты были заодно – они подсознанием чувствовали, что все ищут пути к Царству добра. Либерал М.М. Пpишвин так выpазил суть Октябpьской революции: «горилла поднялась за правду». Но что такое была эта «горилла»? 31 октября 1917 г. он выразил ее смысл почти в притче. При нем возник в трамвае спор о правде (о Кеpенском и Ленине) – почти до драки. И кто-то крикнул спорщикам: «Товарищи, мы православные!» И Пришвин признал, что советский строй («горилла») – это соединение невидимого града православных с видимым градом на земле товарищей: «В чистом виде появление гориллы происходит целиком из сложения товарищей и православных».
Религиозным чувством были проникнуты и революционные рабочие и крестьяне России, и революционная интеллигенция. Бердяев писал: «Социальная тема оставалась в России религиозной темой и при атеистическом сознании. “Русские мальчики”, атеисты, социалисты и анархисты – явление русского духа. Это очень хорошо понимал Достоевский» [233]. Эти «русские мальчики», о которых говорили Достоевский и Бердяев, были корнем, которым дал урожай после 1905 г. – масса крестьянской грамотной молодежи, консолидированное поколение, «красные сотни». Это поколение представило особое мировоззрение и особую антропологию. Для них большевики создали комсомол – необычную политическую организацию «для крестьянской молодежи».
Вспомним антицерковный радикализм деревенских комсомольцев 20-х годов (с которым, кстати, даже боролась партия) на деле был всплеском именно религиозного чувства, просто этот факт замалчивали. Но Солоневич писал: «Комсомольского безбожия нельзя принимать ни слишком всерьез, ни слишком буквально. У русской молодежи нет, может быть, веры в Бога, но нет и неверия. … Я бы сказал, что русский комсомолец, как он ни будет отбрыкиваться от такого определения, если и атеистичен, то атеистичен тоже по-православному. Если он и делает безобразия, то не во имя собственной шкуры, а во имя “мира на земли и благоволения в человецех”» [234, с. 455].
Для нас важно то, что после 1922-1923 гг. государство и общество стали быстро восстанавливать жизнеустройство, и религия как важный устой мировоззрения продолжила свою работу в новых условиях. Конфликта с Церковью мы не касаемся, это сложная проблема, тем более, что последние годы появились фальшивки и их разоблачения (см. Интернет).
После 1950 г. соединилось много изменений (демобилизация общества и государства, смена поколений, индустриализация и смена образа жизни), и ядро антропологии, политэкономии и религии начинает размягчаться и распадаться. Так, иссякла сила принципа «национальное по форме, социалистическое по содержанию», разошлись пути картины мира, – и стали вызревать кризисы в отношениях конфессий и в среде верующих. Конечно, речь идет о системном кризисе, но это был, как говорят, цепной процесс с разветвлением и размножением цепи. Тогда разрушаются или ослабевают связи, а все ошибки, дефекты и конфликты, которые в обычной ситуации исправляют, прощают или забывают, вдруг оживают, активируются и происходит дезинтеграция общества. Такой выброс прошел и по сфере религии. Более или менее, конфессии были защищены полиэтнической гражданской нацией – советским народом. Разрыхление его связности лишает силы и чувства отношения единства.
Наблюдая 30 лет этот процесс, можно сказать, что «неявная» реальная политэкономия СССР, которая была вплетена в большие системы – в том числе, антропологию и религию – «отодвинула» усеченный проект создания теории политэкономии социализма на платформе классической политэкономии Маркса в академические споры. Но, как уже говорилось, после 1950-х годов этот проект экономистов остался без необходимых структур, таких как религия, и стал сдвигаться к рыночной экономике.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments