sg_karamurza (sg_karamurza) wrote,
sg_karamurza
sg_karamurza

Старая песня - слегка по-новому-1

К проблеме падения рождаемости в России: фактор культуры


В 1993 г. в издательстве «Наука» вышла книга «Население Советского Союза. 1922-1991». Это изложение динамики демографических процессов в нашей стране. В главе 11 даны три варианта прогноза на 2000 г. – «оптимистический», «пессимистический» и «демографическая катастрофа». Последний вариант считался маловероятным[1].

Что же авторы обозначили термином «катастрофа»? Снижение ожидаемой продолжительности жизни мужчин-горожан в 1995 г. до 63,1 года (с 65,4 года в 1988 г.). А что же произошло на самом деле? Уже в 1994 г. этот показатель упал до 57,9 лет! На 4,2 года жизни ниже того, что считалось катастрофой. Всего за два с половиной года после написания книги - но такая ситуация даже в воображении не могла привидеться демографам. Так что катастрофа – научное и подтвержденное опытом определение нашего состояния.

В упомянутой книге демографы в прогнозе «демографическая катастрофа» считали, что рождаемость в городе упадет с 15,4 (на 1 тыс. населения) в 1988 г. до 10,8 в 1995 г. На деле же она упала до 8,6!

Ряд российских демографов отвергают тезис о демографической катастрофе в России на основании того, что и на Западе наблюдается спад рождаемости. Они считают, что низкая рождаемость – признак «высокого уровня жизни», и этот признак Россия в ходе реформы уже приобрела. В целом с этим согласиться нельзя – динамика рождаемости обнаруживает разрыв непрерывности – резкий обвал, вызванный быстрыми кардинальными изменениями жизнеустройства (рис. 1 и 2).

Тем не менее, необходимо осмыслить опыт Запада, ибо в реформировании России у Запада заимствовано очень многое, причем гораздо более фундаментальное, нежели «высокий уровень жизни». Придание этому фактору статуса причины сокращения рождаемости не имеет оснований. Между ними существует корреляция, но причинно-следственной связи нет. Правильнее рассуждать так: в ходе реформ мы переняли у Запада нечто такое, что привело к падению рождаемости. Это – общее предположение, и в этом смысле наша демографическая ситуация может иметь общие с Западом причины.

Демография регистрирует убыль коренного населения в развитых странах Запада по причине резкого сокращения рождаемости. Рождаемость в Европе снизилась до отметки 1,34 ребенка на женщину. В некоторых странах Европы, в частности, в Италии уровень рождаемости составил 1,1. Уровень рождаемости, необходимый для простого воспроизводства населения, составляет 2,1 рождения на женщину.

В прессе можно прочитать такие прогнозы: «Европа исчезает как социокультурный организм, к 2050 г. она сократится на 100 млн. человек» (без учета иммиграции – на 120 млн.)». Все страны Запада пытаются восполнить спад рождаемости замещающей миграцией - «импортом людей». Европейский рекорд держит Швейцария, где каждый пятый житель - иностранец. В ФРГ живет 10 млн. турок, но, по расчетам демографов ООН, к 2050 г. население страны сократится с 82 до 58,8 млн. человек. Всего в странах Западной Европы в 1999 г. родились около 4 млн. детей, причем 3 млн. - у иммигрантов.

Поскольку на Западе, в общем, достигнут высокий уровень личного благосостояния («потребления»), а в бедных странах семьи охотно производят новую жизнь и радуются детям даже впроголодь, становится чуть ли не общепризнанным вывод, что материальное благополучие подавляет материнский «инстинкт». И кажется даже благоразумным решением, что женщина стала откладывать материнство на более поздний возраст или вовсе отказываться от рождения детей.

В общем, этот ход рассуждений неверен. Известно, например, что население богатых исламских стран (Саудовской Аравии и т.п.) вовсе не следует примеру Запада. Более того, и на самом Западе богатое меньшинство вовсе не собирается «вымирать» - многодетные семьи там обычное дело.

Утрата «материнского инстинкта» – болезнь именно среднего класса буржуазного общества. И болезнь эта является болезнью духа, не предопределяемой непосредственно уровнем материального благосостояния. Эта болезнь среднего класса в ходе вестернизации распространяется и среди тех слоев населения бедных стран, которые возомнили себя средним классом и приняли его мировоззренческие установки – даже если по западным меркам их можно было бы причислить к бедноте.

Уругвай – небольшая страна, оазис благополучия в Латинской Америке. Там почти изжита бедность, чем гордятся и либералы, и социал-демократы, по очереди меняющиеся у власти. Но в декабре 2000 г. в Уругвае был опубликован доклад, согласно которому более 50% детей в Уругвае проживали ниже уровня бедности. Выяснилось, что рождаемость в семьях среднего класса упала настолько, что основная масса детей оказалась в семьях бедного меньшинства. Благополучная («европейская») часть населения Уругвая вымирает, а бедная часть быстро растет – при общем экономическом благополучии.

Средний класс – основа буржуазного общества, генератор и носитель «духа капитализма». Богатое меньшинство приобрело характер сословия, почти аристократии, оно утратило «буржуазность». Важная черта мироощущения среднего класса – антропологический пессимизм. Это – неверие в человека, в его благое предназначение.

Причины этого пессимизма многообразны, но на Западе в момент становления буржуазного общества они ударили по человеку одновременно – чего не произошло в других культурах. На мышление человека Запада наложилось несколько «волн страха». На источник этого «страха индивида» указывает психолог Э. Фромм: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом».

Реформация не только разъединила людей и превратила человека в атом (индивида), но в своем радикальном выражении (кальвинизм), прямо отняла у людей веру в спасение души – для вечного блаженства предназначены лишь «избранные». Макс Вебер в своем главном труде «Протестантская этика и дух капитализма» пишет: «Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида… Вместе с тем эта отъединенность является одним из корней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистически окрашенного индивидуализма, который мы наблюдем по сей день в «национальном характере» и в институтах народов с пуританским прошлым».

Этот индивидуализм был прямо направлен против семьи. Решение родить ребенка – это акт любви, веры в счастливое будущее этого ребенка и в спасение его души. «Пессимистически окрашенный индивидуализм» сильнейшим образом подавлял этот порыв, и как только во второй половине ХХ века появились простые и эффективные противозачаточные средства, число рождений пошло на убыль.

Мы видим, что этот пессимистический духовный фон жизни на Западе стараются подавить различными способами. Иногда этому способствуют периоды процветания, иногда, наоборот, кризисы и даже бедствия типа войн. Иногда массу людей увлекают приступы фанатизма, как во времена фашизма, в благополучное время – сексуальные революции или приступы потребительской лихорадки. Но за все этим Э.Фромм видит нарастающую некрофилию – так он называет то проявление антропологического пессимизма, которое выражается в неприязни к живым структурам, к зарождению и пестованию жизни. И напротив, тягу к разрушению или хотя бы к зрелищу и вообще образу разрушения, что красноречиво отразилось в культуре (кино, телевидение, музыка, мода).

Известно, что православное общинное мироощущение было жизнерадостным. Оно было наполнено верой в лучшее будущее. Важно наблюдение А.В. Чаянова: в русском крестьянстве совершенно не было мальтузианства, запрета на «размножение бедных», а в сознании крестьянства Франции оно было очень сильно. Еще более жизнерадостным было космическое чувство советского человека – мы именно обладали «уверенностью в завтрашнем дне», что никак не сводилось к сытости.

Исследователь фашизма Л. Люкс пишет по этому поводу: «Коммунисты не поняли европейского пессимизма, они считали его явлением, присущим одной лишь буржуазии… Теоретики Коминтерна закрывали глаза на то, что европейский пролетариат был охвачен пессимизмом почти в такой же мере, как и все другие слои общества. Ошибочная оценка европейского пессимизма большевистской идеологией коренилась как в марксистской, так и в национально-русской традиции».

На короткий период и в сознании народов Центральной Европы, втянутых в орбиту «советского лагеря», возобладал антропологический оптимизм. Но там, где население радикально вырвали из «полусоветского» состояния и вернули в лоно «среднего класса», в отношении к рождению детей произошли коренные изменения. Это показал опыт ГДР. В 1994 г. был опубликован важный доклад: за четыре года после воссоединения Германии рождаемость на восточных землях упала более чем вдвое! Как сказано в докладе, “социальная нестабильность и отсутствие будущего привели к головокружительному росту добровольной стерилизации восточных немок — более чем на 2000% за четыре года”. Формулировка неверна – социальная стабильность (сытость) была обеспечена крупными субсидиями. Но вернулся западный страх перед бытием, антропологический пессимизм.

Глотнув этого страха и этого пессимизма, стали меньше рожать и женщины России.



Культурная программа реформы.



Человек живет в искусственном мире культуры. Важная его часть – мир вещей. Он связан с миром идей и чувств. Воздействуя на отношение людей к вещам, можно изменить и их отношение к людям и к своей собственной жизни. Отношение людей к вещам – один из главных фронтов борьбы за души людей.

Человек создан культурой, и его потребности – также продукт культуры. Любой народ, чтобы сохраниться, должен обеспечить безопасность «национального производства потребностей» от вторжения чужих «программ-вирусов». Обновление системы потребностей как части национальной культуры должно вестись в соответствии с критериями, которые нельзя отдавать на откуп «чужим».

Последние двадцать лет граждане России были объектом небывало мощной и форсированной программы по созданию и внедрению в общественное сознание новой системы потребностей. Это было одно из главных орудий «демократической революции». Маркс, создавая свою теорию революции, сделал вывод: «Радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей». Быстрое изменение системы потребностей (и материальных, и духовных) толкает общество к революционному изменению жизнеустройства, вплоть до самоотречения народа.

В ходе этой программы сначала молодежь, а потом и основную массу граждан втянули в то, что называют «революцией притязаний». То есть, добились сдвига к принятию российскими гражданами постулатов и стереотипов западного общества потребления. В России произошло, по выражению Маркса, «ускользание национальной почвы» из-под производства потребностей, и они стали формироваться на Западе. Такие народы Маркс сравнил с аборигенами, чахнущими от европейских болезней. Западных источников дохода нет, западного образа жизни создать невозможно, а потребности западные.

Масса людей в России стала вожделеть западных стандартов потребления. Так жить нельзя! – вот клич человека, страдающего от невыполнимых притязаний. Чтобы получить шанс, пусть эфемерный, на обладание вещами «как на Западе», надо было сломать многие устои «прежней жизни», отбросить многие заданные ею «обязанности». И первая, самая наглядная обязанность, мешающая потребительству – это обязанность каждого воспроизводить себя и народ в следующем поколении. Она и была отброшена – в числе очень многих других обязанностей и повинностей.

Когда идеологи и «технологи» реформы планировали и проводили эту акцию, они преследовали конкретные политические цели. Но по здоровью страны был нанесен удар, несопоставимый с конъюнктурной задачей – был создан порочный круг угасания народа.

Мы оказались в «экзистенциальной» ловушке – как и перед революцией начала ХХ века. До начала ХХ века почти 90% населения России жили с уравнительным крестьянским мироощущением («архаический аграрный коммунизм»), укрепленным Православием (или уравнительным же исламом). Благодаря этому культуре России было чуждо мальтузианство, так что всякому рождавшемуся было гарантировано право на жизнь.

Даже при том низком уровне производительных сил, который был обусловлен исторически и географически, ресурсов хватало для жизни растущему населению. В то же время было возможно выделять достаточно средств для развития культуры и науки – создавать потенциал модернизации. В начале ХХ века, под воздействием импортированного зрелого капитализма это устройство стало разваливаться, но кризис был разрешен через революцию. Она сделала уклад жизни более уравнительным, но и более производительным. На этом этапе также не было мальтузианства, так что население росло и осваивало территорию.

В 70-80-е годы большинство населения обрело тип жизни «среднего класса». В массовом сознании стал происходить сдвиг от советского коммунизма к социал-демократии, а потом и либерализму. В культуре интеллигенции возник компонент социал-дарвинизма, он стал просачиваться в массовое сознание. Право на жизнь стало ставиться под сомнение - сначала неявно, а потом все более громко.

Одновременное снятие норм официального коммунизма и иссякание коммунизма архаического (при угасании Православия) изменило общество так, что сегодня, под ударами реформы, оно впало в демографический кризис, обусловленный не только и не столько социальными, сколько мировоззренческими причинами. Еще немного – и новое население России ни по количеству, ни по типу сознания и мотивации уже не сможет не только осваивать, но и держать территорию. Оно начнет стягиваться к «центрам комфорта», так что весь облик страны будет быстро меняться. Такие проекты уже предлагаются (см. например: «Россия: принципы пространственного развития. ЦСИ ПФО. 2004». - http://www.glazychev.ru/projects/2004_DocladProstRazv.htm).

Переход к импортированным из иного общества «несбыточным» потребностям – это социальная болезнь. Болезнь эта страшна не только страданиями, но и тем, что порождает порочный круг, ведущий к саморазрушению организма. Разорвать этот круг нельзя ни потакая больному – частично удовлетворяя его несбыточные потребности за счет сограждан, – ни улучшая понемногу «все стороны жизни».

Философ А.С. Панарин трактует этот большой сдвиг в сознании как “бунт юноши Эдипа”, бунт против принципа отцовства, предполагающего ответственность за жизнь семьи и рода (рис. 3).

Исход зависит от того, сможет ли та часть интеллигенции, что осознала опасность и сохранила силы для действия, собрать то зеркало, в котором каждый сможет увидеть себя и свою судьбу, как частицу судьбы народа. Государство могло бы сильно помочь этому делу, но пока что оно, скорее, ему мешает.



Криминализация российского общества



Положение таково. В 1987 г., последний год перед реформой, в РСФСР от убийств погибло 11,3 тыс. человек (с учетом смерти от ран и травм) и произошло 33,8 тыс. грабежей и разбоев. В 2006 г. от преступных посягательств погибло 61,4 тыс. человек и получили тяжкий вред здоровью 57 тыс., а число грабежей и разбоев достигло 417 тыс. Число таких преступлений, видимо, стабилизируется на высоких уровнях. В 2007 г. от преступных посягательств погибло 54 тыс. человек, получили тяжкий вред здоровью 52,9 тыс., зарегистрировано 340 тыс. грабежей и разбоев. Число тяжких и особо тяжких преступлений уже много лет колеблется на уровне 1,8 млн. в год (к тому же, по общему мнению специалистов, регистрируется примерно треть реального числа таких преступлений).

Ведь это - новое явление. Был у нас в 60-70-е годы преступный мир, но он был замкнут, скрыт, он мас­ки­ровался. Он держался в рамках теневой экономики и воровства, воспроизво­дил­ся без расширения масштабов. Общество – и хозяйство, и нравственность, и органы правопорядка – не создавало питательной среды для взрывного роста этой раковой опухоли.

Причины ее нынешнего роста известны, и первая из них - социальное бедствие, к которому привела реформа. Из числа тех, кто совершил преступление, более половины составляют теперь «лица без постоянного источника дохода». Большинство из другой половины имеют доходы ниже прожиточного минимума. Так изменились социальные условия - реформа «выдавила» массу мо­лодежи в преступность.

Преступность – процесс активный, она затягивает в свою воронку все больше людей, преступники и их жертвы переплетаются, меняя всю ткань общества. Бедность одних ускоряет обеднение соседей, что может создать лавинообразную цепную реакцию. Люди, впавшие в крайнюю бедность, разрушают окружающую их среду обитания. Этот процесс и был сразу запущен одновременно с реформой. Его долгосрочность предопределена уже тем, что в ходе реформы в России сильнее всего обеднели именно дети (особенно семьи с двумя-тремя детьми). Это - массивный социальный процесс, который не будет переломлен небольшой «социальной» помощью. В 2005 г. по отношению к 2000 г. распространенность алкоголизма среди подростков увеличилась на 93%, а алкогольных психозов на 300%. Большая масса подростков стала вливаться в преступный мир.

Но только от бедности люди не становятся ворами и убийцами – необходимо было и разрушение нравственных устоев. В России возникли новые культурные условия жизни, когда множество молодых людей идут в банды и преступные «фирмы» как на нормальную работу. Преступное сознание заняло господствующие высоты в экономике, искусстве, на телевидении. Этот сдвиг – важный предмет современной философии. На Западе уже в середине неолиберальной волны был сделан вывод, что цена ее оплачивается прежде всего детьми и подростками.

Американский социолог К. Лэш пишет в книге «Восстание элит»: «Самым тревожным симптомом оказывается обращение детей в культуру преступления. Не имея никаких видов на будущее, они глухи к требованиям благоразумия, не говоря о совести. Они знают, чего они хотят, и хотят они этого сейчас. Отсрочивание удовлетворения, планирование будущего, накапливание зачетов - всё это ничего не значит для этих преждевременно ожесточившихся детей улицы. Поскольку они считают, что умрут молодыми, уголовная мера наказания также не производит на них впечатления. Они, конечно, живут рискованной жизнью, но в какой-то момент риск оказывается самоцелью, альтернативой полной безнадежности, в которой им иначе пришлось бы пребывать... В своем стремлении к немедленному вознаграждению и его отождествлении с материальным приобретением преступные классы лишь подражают тем, кто стоит над ними».

Именно это, и в гораздо большей степени, произошло в России. Без духовного оправдания преступника авторитетом искусства не было бы взрыва преступности. Особенностью нашего кризиса стало включение в этическую базу элиты элементов преступной морали - в прямом смысле. Преступник стал положительным лириче­ским героем в поэзии - таков был социальный заказ элиты культурному слою.

Но преступник – это культурный тип, который воздерживается от того, чтобы иметь и воспитывать детей. Это – охранительный культурный механизм. В глубине души у преступника сохраняется чувство греховности, и он не имеет права на ребенка, он оберегает своего ребенка от собственного примера.

Вследствие этого в России сильно сократилось и продолжает сокращаться число мужчин, готовых иметь семью и детей. Ежегодно к уголовной ответственности привлекается 1 млн. мужчин в возрасте старше 18 лет, совершивших преступления. Из них к лишению свободы приговаривается примерно 350 тысяч. Примерно столько же выходит ежегодно из мест заключения. Число мужчин в возрасте 18-60 лет в России 44 млн. В этом возрасте, когда и вступают в брак и становятся отцами мужчины, они пребывают 22 года. За этот срок около 8 млн. из них выходят из тюрьмы. Почти 20% мужчин травмированы совершенным преступлением и пребыванием в местах заключения.





--------------------------------------------------------------------------------

[1] Оптимистическим был и прогноз ООН для СССР. В докладе «World Poрulation Prosрects. 1988» (N.Y., 1989, р. 555) продолжительность жизни в 2005-2009 гг. должна была составлять у нас 70,4 года для мужчин и 78,2 года для женщин.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments